же этот парень в тельняшке ошибся! Как непоправимо ошибся! Невольно толкнул их, Любочку и Саньку, к тому, на что сами они тогда вряд ли решились бы.
Ощупав Санькино лицо, она испуганно сказала: «Это что — кровь? Сможешь идти?» И потащила наверх, к себе.
В дощатом сарайчике, где они летом спали с сестрой, Люба завесила окно, зажгла свет и, увидев его лицо, застонала: «Как они тебя!..»
Уложив на свою кровать, набрала воды в таз и стала вытирать кровь. Ничего, кстати, страшного — расквасили нос и губы.
«Где еще болит?»
Он показал на низ живота, но тут же попросил: «Не надо…»
«Убери руки», — яростно прошипела Любочка и стала его раздевать. Она была не в себе. Увидев ссадины на животе и на ногах (они представлялись ей страшнее, чем стоили того), она затрясла головой (и рассыпались, закрыли лицо волосы): «У, гады…»
Санька положил ей руку на голову и привлек к себе: «Ничего страшного. И не болит почти. Могло быть хуже…»
Она выпрямилась, откинула рукой волосы, и Санька поразился тому, как сочетались на ее лице беспомощно, жалко дрожащие губы и сузившиеся в отчаянной решимости глаза. Любочка встала, заперла дверь на крючок, погасила свет и легла рядом. «Иди ко мне», — прошелестели ее пересохшие губы.
Любил ли он ее? Пустой вопрос. Тогда — любил. И женился бы, и никуда не поехал, захоти она этого. Что было бы потом? Вопрос еще более пустой и никчемный. (Сейчас, оглядываясь в прошлое, с уверенностью можно было сказать только одно: нарожали бы детей. У Любочки их, кстати, оказалось трое. «И этот югослав всех увез с собой?» — «Нет, старшая дочь к тому времени сама вышла замуж…»)
Любила ли она? Санька этим вопросом не задавался. Нужны ли еще доказательства?..
Однако дальше все пошло как-то не так. Он не думал о власти над нею, о праве на нее — Любочка сама вручила ему и власть и право, но при этом будто приглядывалась, как же он воспользуется ими.
Впрочем, это более позднее — совсем, может быть, даже недавнее — прозрение, осознание далекого уже прошлого. А тогда все шло само по себе. Или казалось, что идет само по себе. Хотя, может, и в самом деле все было именно так?..
Давно и каждому было ясно, что Санька Пастухов должен учиться в Москве. Как несомненно было и то, что мальчик в одиннадцать часов должен быть в постели. Единственный, кто мог все это поломать, был он сам. И поломал бы, е с л и б ы Л ю б о ч к а з а х о т е л а. Таким образом, и власть и право возвращались — наподобие шарика от пинг-понга (стол с сеткой стоял в спортзале школы, но шарики и ракетки наиболее завзятые любители приносили с собой). Перебрасываться шариком можно долго, однако рано или поздно он все же выйдет из игры. На том и построена игра.
Если бы Любочка захотела… Да, господи, могла ли она з а х о т е т ь, то есть потребовать чего-то? Чего, собственно? И за что? Как расплату?
Все представлялось несомненным: и то, что они должны быть вместе, и то, что он скоро уедет. И никто от этого раздвоения не сходил с ума. Но как она плакала в последний вечер, прощаясь с ним!
Что может быть банальнее! Но, по-видимому, каждая женщина должна через это пройти.
Они переписывались, строили планы, бывали вместе, когда он приезжал, и если бы Любочка захотела…
Они становились другими, их жизнь стала другой, и это было не остановить. Однажды он не смог (действительно не смог — послали в стройотряд) приехать на каникулы, а в другой раз приехал и не застал ее — послали на курсы товароведов, как сейчас помнится, в Донецк. А потом вернулся, отслужив в армии, тот парень.
Уже не вспомнить, как случилось, что в их переписку из-за какого-то пустяка неожиданно ворвалась раздраженная, вздорная нотка. Ничего удивительного. Рано или поздно это должно было произойти. Сама переписка оборвалась. Думалось — ненадолго. И вдруг Зоино письмо, где в самом конце и словно между прочим: Любочка вышла замуж.
Были ревность и ощущение удара, но и чувство облегчения тоже, признаться, было. Как сегодня утром, когда сбежал тот приблудный пес. А останься она, увяжись неотступно следом?..
Странное дело, но сейчас Пастухов чувствовал себя виноватым и перед Любочкой, и перед тем парнем. Хотя — в чем? Уж не в том ли, что этот ее муженек спился?.. И сама эта история — вполне, в сущности, житейская, обычная: мало ли ребят схлестываются из-за девчонок, мало ли девиц спешат расстаться со своим девством! — показалась почти трагической. Ведь все хотели счастья. Ан нет. Или просто гормоны разбушевались и привели в движение все остальное?
Не хотелось так думать, а думалось.
Не надо было Любочке выходить замуж за того парня, не надо. А за кого же? Уж не за тебя ли?
— Что значит — под конец? — переспросил Пастухов.
— Так он же умер ужасной смертью, — сказала жена Василия. Она явно ждала расспросов, и Пастухов, чуть помедлив, спросил:
— Что значит — ужасной?
— Однажды утром нашли в речке. Так и не выяснили: то ли сам пьяный упал, то ли его столкнули. Хотя кому он был нужен?..
«Вот даже как, — подумал Пастухов, — «кому он был нужен?..».
Елизавета Степановна слушала с любопытством и, заметив некоторую горячность Пастухова, время от времени на него поглядывала. Разговор, однако, оборвался с приходом новых гостей — мужчины и женщины, которые будто созданы были, чтобы олицетворять супружескую пару, тот ее вариант, когда верховодит жена. Мужчина — в легкой синей флотской курточке, вполне затрапезной, словно человек только что с вахты, но почти наверняка это было не так: курточка без погон, а человек по возрасту (он был ненамного моложе Пастухова и Василия) и по облику явно тянул на «чифа» — старпома или «деда» — старшего механика и на службу должен бы явиться одетым вполне по форме. Женщина же была при параде — в светлом брючном костюме, который подчеркивал ее несколько избыточные округлости; вряд ли ей стоило втискивать себя в брюки, но какая женщина устоит перед модой, а эта к тому же была не из тех, кому можно хотя бы только намекнуть на это.
— Ну вот, все и в сборе, — сказал Василий, предвкушающе потирая руки. — Прошу на веранду.
— Ты бы хоть познакомил людей, — напомнила его жена.
— А мы отчасти знакомы, — сказала дама в костюме, улыбаясь Пастухову. — Я даже бывала у вас в доме. Не помните? — И объяснила: — Я училась в одном классе с Зоей и даже бегала с нею по вашим делам… — Тут ее улыбка стала
