помнил.
— Упали в это сено. И пока еще нет ни сил, ни охоты хотя бы глянуть по сторонам — насмотрелись за длинный летний день. А потом поели чего-то, допили воду из фляжки и заглянули в карту, которую Санька захватил из дому. Старая, добрая карта… Цела ли она? — Пастухов в ответ пожал плечами. — Некоторые из нынешних дорог значатся еще как строящиеся или проектируемые, но тропы, села, даже заброшенные горные сторожки, источники — все до единого. С тех пор я не видел таких карт. А на этой к тому же были пометки и уточнения — как видно, Евгении Петровны. Глянули в карту, потертую, подклеенную на сгибах: до туристского приюта — он отмечен тетей Женей — еще с час ходьбы, и опять надо карабкаться в гору, а тут рядом должен быть родничок. Да на кой черт нам этот приют?! Вода есть, сено есть и даже есть старое, обложенное камнями кострище. Ночуем здесь. Там и заночевали. Помнишь? — Пастухов кивнул, а Василий улыбнулся мечтательно. — Спали плохо. Мерзли. Всю ночь перетягивали одеяло и жались друг к другу. А встали на рассвете свеженькими. Что значит горный воздух!
— Мерзли, значит? — снова напомнил о себе слегка уже осоловевший морячок. — И у меня что-то стали руки зябнуть, так не пора ли нам дерябнуть?..
— Налей себе сам, — сказал Василий.
— Не по-джентльменски. Только в компании.
До чего же по-разному сказывается на человеке выпитое! Морячок сделался вдруг церемонным. Ну прямо: «Только после вас» или «Только с вами». Но к графинчику потянулся. А сзади послышалось:
— И тут, как всегда не вовремя, появилась Тусенька… Это которую ты наливаешь? Посмотри на себя — руки трясутся. А кардиограмма? Выгонят с флота, куда денешься? До пенсии еще сколько?
— Все, все, все, — сказал, отстраняя руку, морячок.
— И что же? — как бы не замечая семейной сцены, вернула Василия к прежнему Елизавета Степановна.
— Да, в сущности, ничего, — сказал он. — Утром огляделись, посмотрели еще раз карту. На север — лесистое ущелье, а в нескольких километрах — деревня Ени-Сала, нынешняя Красноселовка. Недалеко от нее на карте пометка Евгении Петровны — «дольмены». Каменные ящики, таврские гробницы. На юг — побережье, эти самые холмы цвета терракоты…
— Дался тебе этот цвет терракоты…
— Понимаешь, не это в них главное.
— А что же? — спросила Елизавета Степановна.
— Вам это в самом деле интересно?
— Цвет — зримое, конкретное. И для художника главное.
— А холмы эти бывают разными. Голубыми, даже синими.
— Так что же в них главное?
— Строгость, суровость. Печать древности.
— Трудновато себе представить. «Цвет терракоты» все же конкретнее. И, кстати, включает в себя и строгость, и выжженность, и даже печать древности…
— Простите, — вмешался Пастухов, — но какое отношение имеет все это к Каллистону, с которого начался разговор?
— Ха! — воскликнул Василий. — И правда. Лужок с тремя копешками, где мы ночевали, помнишь?
— Ну.
— Это и есть Каллистон.
— Прекраснейший?
— Я же говорил, что мы его не заметили.
— Как же так?
— Я уже думал и понял, в чем дело: ракурс не тот.
— Что за чепуха!..
— Не говори. П р е к р а с н е й ш и м он казался караванщикам, когда шли из степи. После долгого опасного пути. Самый доступный в тех местах перевал и самый приметный. С севера его верст за сорок видно, если не дальше. Гряда гор, а в ней два остроконечных зубца одинаковой высоты, каждый по километру, — гора Шуври и гора Хриколь. Не собьешься, верный ориентир. Между ними и лежит Каллистон. А мы шли сбоку, с запада. Да и не нужен нам был этот перевал…
Что правда, то правда — не нужен.
…Разговор и дальше шел вразброс. О Зоиных раскопках — кроме Пастухова и Лизы, никто там не бывал и понятия не имел об удивительных находках. Да и сейчас истинный интерес проявил только Василий. Его жена больше сокрушалась, как это Зоя и Олег устраиваются с дитем, а мадам Всезнайка любопытствовала (не без ревности, как показалось Пастухову), потянет ли Зоина работа на диссертацию. Говорили о небывало дождливом лете, о воскрешенной в очередной раз идее пробить транспортный тоннель сквозь крымские горы… Пастухову идея показалась стоящей, но он насторожился, когда Василий загорячился:
— Тут хитрость, хоть, может, и не осознанная. Старая схема. Вместо дела подсовывают д у р о ч к у.
— Ну знаешь, — фыркнула Тусенька. — Если для тебя тоннель не дело, тогда не знаю, что вам и нужно.
— Да пойми ты: он ничего не решит, только создаст видимость бурной деятельности. И то за чужой счет. Строить-то приезжие дяди будут. А нашим деятелям останется только размахивать руками. Что нам стоит пригнать какой-нибудь освободившийся тоннельный отряд со всей техникой, к примеру, с БАМа. Страна богатая, можем себе позволить… Проблем накопилось выше носа. Нет воды, губим природу, и вдруг палочка-выручалочка — тоннель. А он у с у г у б и т проблемы.
— Зато в Симферополь или Бахчисарай можно будет смотаться за полчаса, — веселился морячок.
— Попить пивка? — поддела Тусенька.
— Можно и на рынок. Там картошка всегда на гривенник дешевле.
— Я вот спрашивал тебя о л и ч н о м и н т е р е с е. Ты не обиделся? — спросил Василий Пастухова. — Я ведь что имел в виду? Он нужен всем, этот интерес. Смотря как понимать его только. Распутин пишет о Байкале и Ангаре. Я считаю, из личного интереса, потому что не может мириться с тем, что там вытворяют. Или Короленко вмешался в дело Бейлиса — ему что, больше всех нужно было? Значит, нужно. Иначе совесть не позволяла. А сейчас воюют, чтобы не трогали северных рек — кому-то неймется, всё хотят повернуть их на юг. Или судьба этих двух разнесчастных морей — Азовского и особенно Аральского. Для кого-то она тоже — личный интерес. Так вот скажи: для тебя все эти болячки наши, о которых начинал говорить, пока на воспоминания о Любочке не съехали, для тебя они тоже личное, кровное дело или так, для бойкой статейки, каких было немало?
— А одно исключает другое?
— Не понял.
— Личный интерес, как ты его понимаешь, и бойкая статейка исключают друг друга?
— Ты прав. Но я что имел в виду: запал, тональность, страсть. Наличие или отсутствие таковых. Одно и то же по-разному можно сказать. Можно выложить аккуратненько, взвешенно, и все вроде бы ничего, ты по-прежнему свой человек. А можно таких дров наломать, таких врагов нажить… А факты, заметь, будут одни и те же.
— Дело в позиции.
— Не только. И в тональности тоже. Писать надо с болью и злостью, чтобы по-настоящему задеть. А с позицией все в порядке. Позиция — отношение к общественному строю. О реставрации власти помещиков и капиталистов никто не думает и не говорит. Орудия
