к запаху табака примешивался тот самый, отвратительный, который Антон терпеть не мог. Правда, сейчас не слишком резкий.
Папа Антона не сразу заметил. А увидев, протянул руки:
— Антон! Я соскучился по тебе. — Сел, неловко откинул волосы со лба. Глаза воспалены, пальцы беспрестанно двигались.
— Антон, пойдем, — строго позвала бабушка.
Папа будто позабыл о них. Достал папиросы, размашисто чиркнул спичкой о коробок и закурил. Дым поплыл по комнате сизыми разводами.
— Антон! — Бабушка вышла и остановилась за порогом, суровым видом своим его поторапливая.
— Видишь ли… — Папа заговорил медленно, трудно. — Я сейчас очень занят. Но совсем скоро я освобожусь, и тогда мы пойдем в зоомагазин. И в кино.
Бабушка не дождалась, ушла.
— А я монету нашел, — робея от мысли, что папа может посчитать его хвастуном, вымолвил Антон.
— Что?
Под немигающим взглядом папы Антон чувствовал себя неуверенно. Сейчас он папу даже побаивался.
— Вот. Это Елизавета, дочь Петра Первого.
Забрав монету, папа низко над ней склонился.
— Елизавета? Да, правильно. Ты хорошо учишься.
— Чистое серебро, — сказал Антон.
— Молодец. Молодец.
— Там и другие находили, — чтоб уж не слишком выпячивать свои заслуги, отметил Антон. — Но очень немного. Дедушка говорит, их вообще мало сохранилось. Даже в музее они представлены.
Папа сидел задумавшись и, казалось, Антона не слышал. Вдруг он очнулся.
— Знаешь что? Я могу ее показать своему другу. Нумизмату. Я как раз должен с ним увидеться. Вечером. Хочешь, а?
Честно говоря, Антону не хотелось. Он не успел еще к находке привыкнуть, почувствовать себя хозяином. Но лестно, что папу так заинтересовали его дела.
— А ему нельзя позвонить, твоему другу?
— Нет, — прямо глядя ему в глаза своими покрасневшими глазами, сказал папа. — Знаешь, как называются коллекционеры монет? Нумизматы. Он очень известный нумизмат.
— Ну возьми, — с тревожной болью отрывая от себя монету, разрешил Антон. — Только ты ее точно вечером принесешь?
Папа приподнял и уронил руки, как бы говоря: о чем речь? И начал подниматься. Покрывало потянулось за ним, сползло…
Антон проводил его до прихожей.
Чтобы как-то отвлечься, развеять неприятное беспокойство, которое не исчезало, навестил бабу Лену. Она дремала. Седые волосы разметались по подушке, под кофточкой проступали острые ключицы. В окно били солнечные лучи — толстые, как ржавые балки, которые Антон видел на пустыре. Внутри лучей роилось огромное количество пылинок. Проплывали фрегаты и линкоры, сновали мелкие лодочки… Антон любил наблюдать за мельтешением пыли, хотя и сознавал: ничего хорошего в этой пыли нет. Мама, когда переезжали на дачу, говорила: «Условия там не очень, но все лучше, чем городской пылью дышать». И дедушка постоянно говорил, что комнату надо чаще проветривать. Беда в том, что вредная пыль забивает легкие. Антон представлял, как постепенно, с течением времени, они, будто два мешочка, заполняются, заполняются — и вот уже воздуху просто негде помещаться. Пока у него пыли на донышке, он маленький, но если уже сейчас не принять все необходимые меры…
Когда Антон о таящейся в воздухе угрозе вспоминал, то задерживал дыхание, старался дышать пореже и через стиснутые зубы: все-таки дополнительная преграда. Но что толку! Постоянно так жить невозможно. Он мечтал о машине, которую наверняка скоро изобретут, просто глупо ее не изобрести — фильтровальную машину. Пропустят через нее всю атмосферу, и уж тогда можешь быть за свои легкие спокойным…
От бабы Лены перекочевал к дедушке. Баба Таня успела переодеться в цветастое летнее платье, мама совсем недавно его сшила. Дедушка вместо кремовой сорочки надел белую и повязал темно-синий в голубой ромбик галстук.
— А папа ушел, — сообщил Антон. — И монету мою унес.
Дедушка с бабушкой переглянулись.
— Ты отдал папе монету? — спросила бабушка Таня.
— Ну да, — сказал Антон. — Он хочет показать ее нумизмату.
— А знаешь, я помню монеты в полкопейки, — оживился дедушка. — Были и в четверть. Так на монете и написано: одна четвертая копейки. Дробью…
Антона это удивило. Зачем выпускать монету в пол- или четверть копейки, когда можно просто-напросто разрубить копейку пополам и соответственно на четыре части. Вот и будет всем понятно, а главное, наглядно.
В дверь позвонили. Дедушка с бабушкой заторопились встречать гостей. Антон тоже выглянул.
Дормидонтов — высокий, худой, в очках с темно-фиолетовыми стеклами, раздевался в прихожей. Гортанный его голос разносился далеко по квартире.
— Доехали почти без приключений. Только в метро вышел конфуз: едва не опоздал выйти. — Ступая неуверенно, двинулся по коридору. Его поддерживала жена. От обоих даже на расстоянии пахло лекарствами. В свободной руке Дормидонтов нес фигурный футлярчик со скрипкой.
Когда-то Евгений Борисович служил инженером. Побаливали глаза, он не обращал внимания. И однажды утром проснулся слепым. Глаукома — вот как называлась болезнь, лишившая его зрения. Название ее звучало ужасно.
«Если у тебя начнут побаливать глаза, — поднимая вверх указательный палец, наставлял Антона дедушка, — немедленно надо сказать старшим. И идти к врачу». Антон об этом все время помнил. Еще он тщательно следил, не появляются ли у него седые волосы. Однажды мама, рассказывая заказчице про Дормидонтова и историю его слепоты, многозначительно прибавила: «И, кроме того, в молодости он седел». Последнее прозвучало особенно зловеще.
Остатки волос у Дормидонтова действительно были седыми.
Скрипку положили на диван. Дедушка подвел Антона к Дормидонтовым. Старушка ласково погладила Антона по голове, а слепец резко выкинул вперед твердую холодную руку, стиснул его пальцы.
— О, крепкая ручонка!
Дедушка при помощи бамбуковой палочки задернул занавески. Люстра, светившая обычно вполовину, тремя лампочками, зажглась всеми шестью. Стеклянные трубочки, окружавшие лампы как бы бахромой, празднично заискрились.
— Ну что, прямо будем садиться? — сказал дедушка.
— Да, все готово, — подтвердила баба Таня.
Дедушка и бабушка заняли обычные места. Антона отправили на дальний конец стола — спиной к окнам. Дормидонтовы устроились напротив дедушки, возле пианино. Евгений Борисович снял страшные очки. За ними скрывались серые, влажные и, казалось Антону, затвердевшие в неподвижности глаза.
Как жить, если совершенно ничего не видишь? Антон даже подумать о таком страшился.
Справиться с едой Евгению Борисовичу помогала жена. Порезала ветчину и направляла вилку. А пирог с капустой он, похоже, так и не распробовал: начинка сыпалась на тарелку, на скатерть, ему на брюки.
— Какие новости в обществе? — спросила бабушка.
Бабушка и Дормидонтов были членами общества слепых, странной, по мнению Антона, организации. Довольно часто от общества устраивались экскурсии за город — на автобусах и пароходах. Ездили бабушка с дедушкой, который членом общества не был, ездили Дормидонтовы. Тут и таилось противоречие: зачем Дормидонтову и другим, которые ничего не видят, экскурсии? А с другой стороны, как бабушка, которая и шьет и читает, могла записаться в это общество? Например, баба
