Лена, а она видит гораздо хуже бабы Тани, членом общества не являлась…
А может быть, слепых специально перемежали зрячими? А то приходят все в черных очках, с палками… И обсуждают всякие вопросы, не видя друг друга… Они ведь даже не знают, что как выглядит. Зрячие им рассказывают.
— Как дела у вашего сына? — в свою очередь, поинтересовался Дормидонтов.
— Все в порядке, благодарю вас, — ответил дедушка.
— Ему поручили очень интересную постановку, — прибавила бабушка.
— Одно время вы говорили, у него неприятности с дирекцией, — монотонно продолжал Дормидонтов.
Дедушка едва заметно, краешком взгляда коснулся бабы Тани.
— Творческая жизнь ведь очень непостоянна. Сегодня одно, завтра другое. Но сейчас все, слава богу, благополучно. — И без всякого перехода дедушка объявил: — А знаете, Антон сегодня участвовал в настоящих археологических раскопках. И добыл интереснейшую монету. Неподалеку от нас снесли дом. Там, где прежде стоял монастырь. И ребята предприняли розыск древней утвари.
— Ну да, правильно, — звонко хлопнул себя ладонью по лбу Дормидонтов. — Конечно, там могут быть интересные захоронения, клады…
— Там и череп нашли, — решился вставить Антон. — Ученые его не взяли, он там валяется… — За столом воцарилась тишина. Возможно, ему не поверили? — Зубы у него перламутровые, — для убедительности привел он запомнившуюся ему подробность.
— Ну какими после этого могут вырасти дети! — тоненько воскликнула жена Дормидонтова.
— Хорошо, хорошо, — будто обжегшись, хотя ничего горячего на столе не было, уронил вилку в тарелку дедушка. — Чай, наверно, попьем позже? А сейчас поиграем?
Стали двигать стулья, жена Дормидонтова отомкнула фигурный футляр, обитый изнутри лиловым бархатом, и подала мужу скрипку. Дедушка сел к пианино, откинул крышку. Пальцы его пропутешествовали из конца в конец клавиатуры, от раскатистых басовых нот до слабенького щебетания даже не птиц — птенцов. При этом дедушка нажимал на медную педаль внизу инструмента и был как бы шофером, вел черную машину пианино.
— Хорошо настроено, — заметил Дормидонтов. Сам он прилаживал скрипку под чисто выбритым, собравшимся складочками подбородком. Скрипка была темно-рыжая, лакированная, благородно поблескивала. Особенно нравился Антону резной завиток в том месте, откуда торчали винтики — регуляторы натяжения струн.
— Настройщик был совсем недавно, — отозвался дедушка, настойчиво ударяя пальцами по одной слабенько звучащей клавише. — Между прочим, любопытная фамилия. Милославский.
— Не родственник Петра Сергеевича? — спросила жена Дормидонтова. Ей не ответили. Дормидонтов наконец приладил скрипку и смычком протяжно пиликнул два раза.
— Готовы? — добившись от упрямой клавиши нужного звучания, спросил дедушка.
— Да, — переставая двигать шеей, ответил Дормидонтов.
Весело зазвучали первые чистые нотки, похожие на перестук весенней капели или на звон ложечек в чашках, однако, не давая им разойтись, жалобно заскулила скрипка. Дормидонтов елозил по ней подбородком, голова и руки его начали мелко дрожать. Мелодия набирала силу, звучала громче. Это уже был ветер, несущийся над полем, плутающий в кронах деревьев.
Антон увидел, как наполнились беспомощные глаза Дормидонтова слезами, и почувствовал, что сам вот-вот заплачет. Он все понимал. Дормидонтов был мужественным человеком, не жаловался на горести. Только скрипке он поверял свои переживания.
Но дедушка не позволял им уж очень-то страдать. То и дело весенние бодрые нотки перекрывали печальные всхлипы. Дедушка как бы доказывал, что в жизни не так все грустно, и это было очень благородно с его стороны. В конце концов он переубедил Дормидонтова, и вместе они заиграли быстро-быстро и весело.
Они закончили на звенящей, радостной ноте, и дедушка, улыбаясь, повернулся лицом к столу. Дормидонтов отдал жене скрипку и промокал носовым платком лоб. Он тоже улыбался, хотя на щеках у него еще поблескивали бороздки от слез.
— Прекрасно, — мечтательно прижмуриваясь, вздохнула бабушка.
И тут Антон явственно различил шаги в коридоре. По тому, как настороженно замерли дедушка с бабушкой, он понял: они тоже услышали.
— Можно выйти из-за стола? — спросил Антон.
— Нет, — сказал дедушка. — Мы сейчас еще что-нибудь сыграем.
— Дмитрий Антонович, я чуть-чуть отдохну, — попросил Дормидонтов.
— Конечно, конечно, — успокоил его дедушка. Через некоторое время он поднялся и, сказав, что оставляет их на секундочку, вышел. Вернулся с лицом раздосадованным и озабоченным. Тут же оживленно заговорил, обращаясь к Евгению Борисовичу, и выражение озабоченности исчезло. Антон подождал минутку и скользнул к двери.
Папа снова лежал на тахте. В воздухе плавал дым.
— Антон… Антоша… — Папа зашевелился. Пружины издали стон.
— Ты принес монету? — спросил Антон. Папа замер, вспоминая. Сделал попытку приподняться и смахнул на пол пачку «Беломора», из нее на паркет высыпался рыжий табак. — Ты принес? — срывающимся голосом повторил Антон.
— Антоша… — Запах чувствовался сильнее, чем днем. — Монету пришлось оставить до завтра…
— Ты обещал! — выкрикнул Антон. — Я хочу, чтобы ты принес ее сейчас! — Папа закатил глаза — неприятно блеснули белки, пробормотал что-то и откинулся на подушку. Задерживая дыхание, Антон начал трясти его за лацканы пиджака. — Я хочу, чтоб ты пошел туда немедленно!
— Да. — Папа всхрапнул и тотчас пробудился. Недоуменно посмотрел на Антона, поверх него. — Да. Я немедленно пойду. Немедленно. — Он сделал попытку встать и опять откинулся назад. Перекатился на бок. Антон не мог этого видеть.
Вошли дедушка с бабушкой.
— Папе нужно отдохнуть, — заговорил дедушка. — Пусть он поспит.
— Он не принес монету, — твердил Антон, пытаясь унять дрожь и стискивая для этого зубы.
— Папа проснется, и мы поговорим, — обещал дедушка.
На столе уже выстроились чашки, появился чайник под толстым ватным колпаком. В вазочках светилось варенье: желтое яблочное и вишневое. В центре, как говорила бабушка, румянились (на деле они были под цвет скрипки) два сладких пирога: один — в чешуйках тонко порезанных яблок, перехваченный сверху сеточкой из теста, чем напоминал калитку Германа, другой с повидлом — гладкий и темный, как поверхность пруда, на ней цветочки из теста…
Жена кормила Дормидонтова грушей.
— А что, Костя к нам не выйдет? — спросила она.
— Может быть, попозже. Он очень устал и прилег, — сказал дедушка. Бабушка передала Антону вазу с фруктами. Антон был ей благодарен, но лучше бы они что-нибудь предприняли: разбудили папу, растолкали или сами разыскали этого нумизмата. Позвонили бы ему, что ли! Или пусть бы мама скорей пришла!
Персик, который он выбрал, оказался червивым. Червь выполз на тарелку — толстый, розовый, объевшийся сладкой мякоти. Антон устроил ему целый городок: сливовые косточки, башню из огрызка яблока… Червь ползал по лабиринтам, ища спокойного, уютного местечка, где бы он мог жить, как прежде, беззаботно.
Наконец Дормидонтовы стали прощаться.
— Я провожу вас, — вызвался дедушка, — до метро. Антон, отправляйся делать уроки. Вернусь, и поговорим.
В мастерской, куда бабушка принесла из комнаты его портфель, было прохладно, Антон чувствовал, как разгоряченная голова остывает. Бабушка освободила столик от банок с кистями.
— Хочешь, я с
