Филаделфия убедила себя, что все хорошо обдумать можно только в одиночестве, лучше всего ночью, но на самом деле она опасалась, как бы не произошло худшее.
Собравшись с духом, Филаделфия поднялась, подошла к двери и закрыла ее на ключ, затем из потаенного места вытащила портмоне. Открыв его, она просунула руку за подкладку, где сделала специальный надрез, и вытащила письма, потом подошла к столу и сделала ярче свет в лампе.
Одно за другим она разложила их на столе. Содержание первого она знала наизусть, но почему-то ей казалось, что, разложенные в ряд, они дадут ей больше информации, чем каждое в отдельности.
Филаделфия быстро пробежала глазами письмо Ланкастера и отложила его в сторону. Развернув второе письмо, она изучила его содержание. Тон письма был запугивающим, и в нем приказывалось помнить о клятве молчания, а также упоминались «проклятый бразилец» и «нервирующие дураки». Оно заканчивалось предложением стойко перенести свалившееся несчастье и «не ворошить прошлое». Под письмом стояла небрежная подпись — Макклауд.
Филаделфия с отвращением отбросила письмо. Фамилия Макклауд была ей знакома. Нахмурив брови, она задумалась. Почему она ей знакома? Вероятно, Макклауд был деловым партнером отца. По тону письма можно было судить, что отправитель не относится к тем людям, с которыми бы отцу захотелось вести дела. По ее мнению, он бы не стал сотрудничать и с Ланкастером. Какая связь между этими письмами?
Она посмотрела на дату письма: седьмое июня тысяча восемьсот семьдесят четвертого года. Оно было написано более года назад. Филаделфия взяла в руки письмо Ланкастера. Оно было датировано четырнадцатым апрелем тысяча восемьсот семьдесят четвертого года. В апреле прошлого года Ланкастер был еще жив. Письмо Макклауда датировалось июнем того же года. Генри Уортон написал, что Ланкастер умер год назад. Значит, это произошло где-то между серединой апреля и июнем прошлого года. Была ли смерть Ланкастера «свалившимся несчастьем», о котором упоминал в своем письме Макклауд? По спине Филаделфии пробежал холодок.
Если бы она только поговорила с Генри Уортоном, прежде чем уехать из Нью-Йорка, она могла бы узнать, когда и как умер Ланкастер. Люди умирают каждый день, кто естественной смертью, кто от болезни, несчастного случая — дюжина различных, но таких обычных причин. У нее нет повода подозревать, что Ланкастер был убит. Эдуардо Таварес сказал, что он читал в газетах о скандале, связанном со смертью Ланкастера. Стоит ли расспрашивать его о нем, когда в письме Макклауда упоминается «проклятый бразилец»? Есть ли какая-то связь между Макклаудом и Таваресом?
Филаделфия встряхнула головой, чтобы разогнать подозрения. Она уже начинает фантазировать. Так можно дойти до того, что она начнет подозревать каждого человека. И однако, почему он упоминает какого-то бразильца? Она не припоминает, чтобы ее отец когда-нибудь говорил об этой стране. Правда, он однажды отказался от камня, который ему прислали из Рио-де-Жанейро.
Сердце Филаделфии больно сжалось, и кровь быстрее побежала по жилам. Так оно и есть! Она была пятилетней девочкой, когда в первый и последний раз видела Макклауда. Он пришел с визитом к отцу на Рождество. Она помнит его раскатистый смех в тихом, полном достоинства доме, который никогда прежде не слышал таких грубых звуков. Помнится, тогда он принес ей леденцы, мятные лепешки и куклу, одетую в платье из шотландки. Но с еще большей отчетливостью она помнит, как отец реагировал на подарок, который Макклауд привез ему. Это был небесно-голубой камень размером с мужскую ладонь. Отец отпрянул от камня, словно тот должен был взорваться, затем выругался, чего она от него вовек не слышала, и выгнал ее из комнаты. На следующее утро Макклауд исчез, а с ним исчезли и ее подарки. Как она могла это забыть? Она плакала много дней из-за потери куклы в клетчатом платье.
Филаделфия взглянула на стол и осторожно взяла третье письмо. На нем отсутствовал почтовый штемпель, но оно было датировано днем смерти отца. Это письмо было самым таинственным из всех и скорее напоминало какую-то неизвестную цитату:
«Одним из наказаний является то, что виноватый человек никогда не ведает покоя. Джунгли скрывают две могилы и оскверненный алтарь. Возмездие грядет. Вы не найдете мира, пока не превратитесь в тлен».
Филаделфия зажала письмо в кулаке, чувствуя себя совершенно ошеломленной и холодной, как ледышка. Она забыла об этом письме, постаралась вычеркнуть его из памяти, но сейчас боль и потрясение снова вернулись к ней, и она ощущала их, словно все случилось только вчера. Ее отец ушел из жизни, сжимая в руке эти письма. Было ли это специальным вызовом тем, кто довел его до самоубийства? Она нисколько не сомневалась в том, что он хотел, чтобы письма были найдены, но кому они предназначались? Может быть, ей? Может быть, он давал ей ключ к разгадке и указывал на людей, погубивших его? Или хотел, чтобы она узнала о том проступке, который он был не в силах вынести? Именно это запугивающее письмо побудило ее спрятать их до приезда полиции.
— Нет! — воскликнула Филаделфия, вставая со стула. Думать подобным образом — означает признать своего отца виновным в совершении чего-то плохого, чего-то слишком ужасного, что заставило его уйти из жизни. Она не может поверить в это. Здесь должно быть другое объяснение.
Возможно, если она поедет в Новый Орлеан и найдет Макклауда, то получит от него ответы на свои вопросы. Однако что она скажет человеку, который предупреждал отца «не ворошить прошлое»?
Если бы она только могла рассказать Эдуардо Таваресу всю правду! Но как она может доверять человеку, если в письме упоминается какой-то бразилец? Не исключено, что это просто совпадение. Ведь до сих пор он ничем не выдал свою причастность к делу отца. И все-таки.
Гитарный перебор проник в се сознание. Нежные звуки лились в открытое окно с террасы. Она подошла к окну как раз в тот момент, когда гитарист начал выводить мелодию. Кто играет? Может, один из слуг, нанятых Эдуардо присматривать за домом?
В эго время гитарист уже полностью овладел мелодией какой-то песни. Музыка была быстрой и чудесной. Мелодия дилась громко и свободно, затем снова звучала тихо и нежно. Это была песня радости, торжество над злом и мраком.
Когда Филаделфия высунулась из окна, чтобы посмотреть, кто играет, в мелодию влился голос Песня была на чужом языке, но баритон, ее поющий, был глубоким и сильным, слегка звенящим на высоких нотах. Несмотря на сумерки, она безошибочно узнала его.
Под ее окном на балюстраде террасы сидел Эдуардо Таварес; одна его нога касалась земли, другая была согнута в колене, поддерживая гитару. Его пальцы легко и умело перебирали струны, что говорило о большой практике.
