Эдуардо неохотно отпустил ее. Борясь со страстью, все еще бурлившей в крови, Филаделфия сползла с его бедер. Онемевшими пальцами она оправила рубашку, слишком смущенная, чтобы смотреть на него. Пристыженная и ошеломленная, она отвернулась и закрыла лицо руками.
Она почувствовала легкое прикосновение его руки к своему плечу. Филаделфии захотелось плакать и снова броситься в его объятия. Чтобы не совершить такого позорного поступка, она подняла пеньюар и убежала в дом.
Оставшись в одиночестве, Эдуардо стал нещадно ругать себя. Он чуть было сам не попался в расставленные им сети. Он прекрасно знал, что Филаделфия хотела услышать от него, но как он мог сказать ей об этом, если погубил ее отца и находил оправдание своему поступку? Он знал такие вещи о ее отце, которые ей лучше никогда не знать. Но если он не откроет ей правду, есть ли у них совместное будущее?
Но Филаделфия прекрасно чувствовала себя в его объятиях, была такой теплой и нежной, преисполненной желания. Она бы не сожалела, если бы они занялись любовью. Она бы сгорала от страсти так же, как и он. Она создана для него, и он хочет, чтобы она всегда была рядом. Он завоевал ее своей музыкой, а затем потерял, решившись на сомнительный поступок.
Выругавшись, Эдуардо взял в руки гитару. Охваченный гневом, он размахнулся и ударил ею по балюстраде, где она разлетелась на сотни мелких кусочков.
Теперь он не скоро снова возьмет в руки гитару, очень не скоро.
Эдуардо перевернулся на спину в своей постели и заложил руки за голову. Возможно, ему лучше бодрствовать, потому что он знает, что ждет его во сне. В такие ночи, как эта, он старался не спать. Он хотел Филаделфию, но, однако, позволил ей убежать и теперь будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. И все же постепенно его тело расслабилось, сожаления и заботы покинули его, и он погрузился в сон.
— Только не ребенка! — кричал его отец. — Вы не должны наказывать моего сына!
Боль пронзила руки Эдуардо до самых плеч, когда его подвесили за запястья на самом толстом суку дерева. Веревка больно врезалась ему в руки, и по ним потекла кровь. Но гораздо хуже ему стало, когда беспощадный удар хлыста обрушился на спину. Ему было стыдно слышать свои крики, громко раздававшиеся под пологом густой листвы непроходимых джунглей, так как ему недоставало мужества сдерживать их.
Отец просил его быть стойким и, если потребуется, умереть, но не дать осквернить гробницу Голубой Мадонны. Двенадцатилетний мальчишка, он считал себя достаточно храбрым, чтобы вынести любую пытку, но даже представления не имел о такой жестокой, до темноты в глазах, боли, которая сломит его сопротивление и лишит мужества. Сквозь свои крики и свист хлыста он слышал жалобный голос отца и вопли бандитов.
— Говори, свинья, — кричал грубый голос, — где сокровища Голубой Мадонны?!
— Я не могу! Я дал клятву!
— Тогда смотри на смерть своего сына.
Эдуардо едва сдерживал слезы. Его мать мертва! Эти бандиты убили ее!
— Пожалуйста, пытайте меня! Оставьте мое невинное дитя!
— Так спаси же его! Скажи нам, где найти сокровища! Говорят, что рубины Мадонны того же цвета, что и кровь твоего сына, что ее изумруды величиной с куриное яйцо. А голубой топаз такой же большой, как дыня. Покажи их нам!
— Я не могу. Я дал клятву Пресвятой Деве Марии защитить ее гробницу.
— В таком случае смотри, защитник, как умирает твой сын, и знай, что ты мог бы купить его жизнь за горсть драгоценных камней!
Вздрогнув, Эдуардо проснулся и стал машинально растирать ноющие запястья. Когда мнимая боль исчезла, он вытянул руки вдоль тела и постарался окончательно сбросить сон. Он уставился в темный потолок и попытался вызвать из глубины сознания прошлое, понимая, что когда вспомнит все, то сможет наконец спать спокойно.
Он лежал под звездами на соломенном матрасе среди пепелища сожженного дома их семьи, уткнувшись головой в колени Мехиа. Дыхание его было частым и прерывистым, так как боль не позволяла дышать ровно и глубоко. Тетя сказала, что он будет жить, однако в ее добрых глазах был неподдельный страх. Пришла знахарка и, смазав раны на его спине и запястьях отваром из лекарственных трав, быстро ушла, так как она тоже боялась дьяволов, которые сожгли дом Таваресов.
Вея деревня шепталась по поводу этого события. Они знали, что сделал его отец. Бандиты ушли, прихватив с собой сокровища Голубой Мадонны, место хранения которых им выдал отец. Взамен они сохранили Эдуардо жизнь, но убили его отца.
Некоторые из деревенских говорили, что гибель их семьи — дело рук quebranto, которые завидовали благосостоянию Тавареса и его положению в деревне. Другие считали, что смерть Тавареса вызвана исключительно его гордыней, что он, которому они доверили охранять сокровища Голубой Мадонны, оказался просто эгоистичным стариком, который не мог расстаться с единственным сыном.
Но Эдуардо знал, что все это неправда. Отец был не виноват. Если бы он сам вел себя более мужественно, то поведение его отца не подвергалось бы никакому сомнению. И вот теперь он рыдал, пристыженный, что остался в живых, в то время как его родители погибли.
Спустя несколько недель после жестокой лихорадки и боли, когда его жизнь висела на волоске, Эдуардо понял, что останется жив. Он осознал, что жизнь ему подарена для того, чтобы он стал инструментом возмездия для тех, кто украл Голубую Мадонну и ее сокровища и убил его родителей. Он должен жить, чтобы отомстить. На сей раз он не подведет, какой бы ужасной ни была пытка и какую бы горькую цену он ни заплатил. Он не свернет с намеченного пути, пока не отомстит им всем.
Эдуардо тяжело вздохнул, отгоняя воспоминания. Он исполнил свою клятву мщения, данную четырнадцать лет назад. Он отловил каждого бандита, хотя на это ушло целых три года, и убил каждого из них. Прежде чем умер последний бандит, он узнал от него, что кража Голубой Мадонны не была случайностью. Путешественники-американцы, люди состоятельные и влиятельные, готовы были заплатить кругленькую сумму любому, кто похитит для них святые сокровища. Это они были виноваты в осквернении гробницы и смертях. С того самого момента он внес поправки в свою клятву, включив в нее их уничтожение. Гнев не отпускал его еще одиннадцать лет, затмевая собой все остальные человеческие эмоции.
Но сейчас гнев Эдуардо остыл. Он был опустошенным, уставшим, и его до смерти тошнило от одиночества. Богатство, сколоченное годами удачи и расчетливого присвоения денег его врагов, ничего не значило для него. Оно было только средством для достижения цели и приобретения власти, всего лишь. Все эти годы из его жизни было вычеркнуто то, что с такой болью он переживал сейчас, — любовь.
