Эдуардо сел, и его лицо исказилось от муки. Та, в ком он так сильно нуждался, находилась в дальнем крыле дома. Там были утешение, любовь и конец его одиночества. Прежде он лгал и ей, и себе. Он больше не мог держаться подальше от нее, это было равносильно тому, что остановить биение сердца. Только она могла исцелить эту мучительную душевную боль. Он должен увидеть ее и прикоснуться ней.
Филаделфия проснулась от какого-то беспокойства. Это чувство было ей уже знакомо. Ложась спать в чужую постель, в незнакомой обстановке, она все эти недели со дня отъезда из Чикаго часто просыпалась по ночам, не понимая, где она и почему. Затем память возвращалась к ней, и ее охватывало чувство сожаления. Но на этот раз беспокойство не исчезло и постепенно переросло в уверенность, что она не одна.
Охваченная паникой, она села в постели.
— Кто здесь?
Филаделфия внезапно различила четкий мужской силуэт у открытого окна ее комнаты. Его руки упирались в оконную раму. Рубашка была расстегнута и заправлена в брюки. Ночь была лунной, и в ее свете она ясно увидела профиль Эдуардо Тавареса.
Страсть, которую, как ей казалось, она выплакала, перед тем как лечь спать, вспыхнула с новой силой.
Услышав, что она проснулась, он повернулся к ней лицом.
— Я не могу оставаться один.
Филаделфия видела, что муслиновая простыня, которой она была укрыта, сползла к талии, по не сделала попытки прикрыть себя.
— Вам следует быть в постели, — сказала она.
— Мне следует быть в твоей постели. — Охваченная паникой и страстью, она не ответила. Эдуарда развернулся и медленно направился к ней. В его походке не было ничего хищного, спешного и нетерпеливого. Он подошел к кровати и, остановившись, стал смотреть на нее. В лунном свете ее лицо было похоже на фарфоровую маску, на которой выделялись яркие губы и глаза. Тыльной стороной ладони он погладил ее по щеке и ощутил на ней следы слез. Он хотел сделать ее счастливой, а заставил плакать.
— Разреши мне немного посидеть с тобой, — тихо попросил Эдуардо. Встав коленом на кровать, он прижал ее плечи к подушке. — Не бойся, menina. Я только хочу быть подле тебя. Сегодня ты мне очень нужна.
Он отпустил ее и сел на кровать, поджав под себя ногу. Стараясь не дотрагиваться до нее, он расправил простыню.
Ей показалось, что в лунном свете он выглядит старше. Веселый радостный человек, каким он был всего несколько часов назад, исчез. Никогда раньше она не видела морщин на его красивом лице и так плотно сжатого рта. Это поразило ее. Он весь был охвачен болью. Коснувшись его руки, лежавшей темным пятном на белой простыне, она спросила:
— Что вас беспокоит?
— Старые сны.
— Не хотите рассказать мне о них?
— Это вы мастер рассказывать всякие истории, menina. Расскажите мне одну из них, тогда, возможно, я успокоюсь и смогу заснуть.
Филаделфия медлила с ответом, и его лицо стало сердитым.
— Я слышал вас в день аукциона. Вы с такой страстью рассказывали о камнях совершенно посторонним людям. Почему вы не хотите рассказать что-нибудь мне? Почему вы отвергаете меня?
Разве она его отвергает? Видимо, он имеет в виду то, что произошло с ними на террасе?
Не зная, как его утешить, она снова протянула руку и провела ладонью по его руке.
— Мне нечего вам рассказывать, потому что я все равно не смогу убедить вас. — Это все потому, что я люблю тебя.
Он произнес эти слова спокойно и просто, но для нее они были как гром среди ясного неба. Признание пришло, когда она была еще не готова услышать его. Всякий раз когда он был рядом, ее чувства быстро сменялись одно другим. Они обрушивались на нее, как порывы сильного ветра. Как она может разобраться в них?
— Для любви требуется время, — заметила Филаделфия, трусливо уходя от прямого ответа. — Это хрупкое чувство и не может возникнуть так внезапно. К нему надо относиться осторожно.
— Ложь! — решительно заявил он. — Любовь не бывает робкой или хрупкой. Любовь сжигает и приносит опустошение своим жертвам. Она грубая и дерзкая. Она заставляет обнажать душу, вырывая из нее самые сокровенные секреты. Любовь делает вас заложником, и если вы достаточно сильны, чтобы признать ее, то вы ради нее с радостью отдадите свою душу. — Наклонившись к ней, он обхватил ее голову руками. — Я напугал тебя? Мне и самому страшно. И кроме всего прочего, в ее основе лежит… желание.
Последнее слово Эдуардо произнес с трудом и при этом закрыл глаза. Он испытывал муки, и их причиной была она. Эта мысль поразила Филаделфию. Он был жизнерадостным, мужественным, сильным духом человеком, с необыкновенно приятной улыбкой Он был само желание, когда играл на гитаре, пел и танцевал. Он с восхитительной беспечностью бросал к ее ногам драгоценности. Внезапно она устыдилась своего малодушия. Ей казалось, что она может причинить зло себе, но сейчас она поняла, что навредила и ему.
Протянув руку, Филаделфия обняла его за шею, горячую и влажную: второй рукой она погладила его по щеке, стараясь разгладить глубокие морщины, вызванные болью.
— Люби меня, Эдуардо.
Она испугалась, что никогда не дождется ответа. Воцарилась такая тишина, что они могли слышать дыхание друг друга. Она чувствовала, как сильно бьется ее сердце, и уже стала бояться, что опоздала с ответом.
Когда он наконец заговорил, она вздрогнула, не узнав его голоса. Сейчас он был удивительно нежным и загадочным:
— Я люблю тебя, menina. Может, тебе этого недостаточно, но это все, что я могу предложить.
Приблизив к ней лицо, он стал нежно целовать ее лоб, щеки и губы.
На глаза Филаделфии навернулись слезы, но она постаралась сдержать их, отвечая поцелуем на каждый его поцелуй, и когда он прижался грудью к ее груди, она вся затрепетала от охватившего ее острого желания.
Эдуардо положил голову ей на плечо и стал целовать чувствительную кожу за ухом. Он был абсолютно уверен, что сумеет доставить Филаделфии удовольствие, но действовал сумбурно, так как благодарность к ней переполняла его. Он хотел также впитать в себя хотя бы ее частицу, чтобы никогда уже не быть без нее.
Филаделфия ласкала его крепкую шею, в то время как он, выжидая, тихо лежал на ней. Когда он поднял голову, она нашла в себе мужество посмотреть ему в лицо и выдержать его продолжительный страстный взгляд. Он поцеловал ее, и она затаила дыхание. Страх, острый, как кошачьи когти, пробежал по ее позвоночнику. Но на этот раз она действовала честно. Запустив пальцы в копну шелковистых волос Эдуардо, она пригнула к себе его голову и страстно поцеловала в губы.
Он застонал, отвечая на ее поцелуй, и во вкусе этого поцелуя ей почудился привкус непроходимых джунглей и дикий горьковатый запах земли, родившей его. Во многом он оставался для нее незнакомцем, но к утру он станет ей гораздо ближе, и она всем сердцем желала этого.
