произносят это имя без гримасы.
— Неужели так смело? — с волнением спросил Феопемпт.
— Дорогой мой, если бы вы посещали, как я, офицеров-преображенцев, семеновцев, вы бы наслушались такого!.. Мы сходим как-нибудь с вами к Остерманам. Александр — это безвольное орудие Меттерниха. Я дам вам почитать о греках, о восстаниях в Италии и Испании.
Он неожиданно перешел на другую тему, буквально подавляя своей эрудицией молодого Феопемпта, готового слушать его часами.
Евдокия Степановна тревожно посматривала то на мужа, то на речистого мичмана. В семье ее отца — преображенского офицера — подобные речи были немыслимы.
— Что же это такое? — спросила она мужа, оставшись с ним наедине.
— Многое у нас нехорошо, Дуня. Скрыть это нельзя. Но хуже другое. Нет у нас такой силы, чтобы все переменить. А такие юнцы, как Завалишин, — еще не сила. Это только начало...
— Я все-таки скажу Феопемпту...
— Что ты скажешь? Чтобы замолчал? У нас замолчит, а в других местах заговорит еще громче. Пусть уж лучше выговорится здесь...
Александра раздражало всякое упоминание о морском патриотизме отца. Победы Ушакова и Сенявина не пробуждали в нем энтузиазма. Прославленные флотоводцы при молодом императоре ушли в тень, в вынужденную бездеятельность. Российский флаг покинул воды Средиземного моря еще в дни континентальной блокады, когда Россия оказалась вовлеченной в войну с Англией.
Создавая «Священный союз» с главной целью подавлять революцию, где бы она ни проявлялась, Александр был убежден, что интересы «Священного союза» на морях полностью обеспечены морскими силами Англии, и, следовательно, нет нужды восстанавливать дорогостоящий российский флот.
Еще в 1814 году британское правительство постаралось поддержать такое направление мыслей союзника-победителя. В честь Александра была организована внушительная демонстрация. В Портсмутском порту было собрано восемьдесят военных кораблей. Сам генерал-адмирал герцог Кларенс представил российскому монарху восемьдесят девять адмиралов английского флота.
Александр рукоплескал доблестному флоту союзной Англии. С обольстительной улыбкой приветствовал представляемых ему лордов адмиралтейства. На адмиральском корабле ласково беседовал с матросами, опробовал их кушанье и с царственной щедростью выложил за ложку супа полную горсть червонцев с отчеканенным на них собственным изображением.
Возвращаясь через Дувр, Остенде и Амстердам на родину, он посетил Саардам, где с топором в мозолистых руках трудился его великий предок.
Александр разыграл здесь спектакль, в коем самовлюбленность и лицемерие сменяли друг друга.
Когда сопровождавший его принц Ольденбургский показал ему мраморную доску с латинской надписью «Петру Великому — Александр», которая должна была украсить дом, где проживал его предок, он скромно заявил, что не заслужил такой чести, но тут же согласился на то, чтобы рядом с именем Петра на другой такой же доске вычеканили надпись: «Александру Благословенному».
Кто, какой льстец придумал эту надпись? Читая ее, император не мог отделаться от чувства легкого неудобства. Но раз все принимают ее как достойную и справедливую, ему остается склониться перед общей волей.
В историю он войдет как «Благословенный».
На Венском и Веронском конгрессах «Благословенного» обвели вокруг пальца. Где же хитрецу домашней выучки было бороться с такими мастерами дипломатии и обмана, как Меттерних и Талейран.
Под звон венских литавр шла позорная распродажа русских судов, осевших в английских и испанских портах. Даже и после победы над Наполеоном Средиземное море оказалось закрытым для кораблей, совершавших под водительством Ушакова и Сенявина чудеса военного искусства, удивлявшие самого Суворова. И впредь, во все долгие годы царствования Александра, для его приближенных не было секретом равнодушие царя к морской славе предков.
Истинных патриотов морского дела и морской славы не могли обмануть ни торжество в день столетия Санкт-Петербурга, когда стопушечный линейный корабль «Гавриил» встал у памятника Петру I, имея на борту петровский «ботик», «дедушку русского флота», с четырьмя ветеранами в почетном карауле, ни редкие посещения царем Кронштадта или Архангельска, с соответствующими смотрами, парадами, салютами и молебнами.
Двуличие императора сказалось и в выборе руководителей морских сил империи.
Управляющий морским министерством Николай Семенович Мордвинов, вельможа, человек замечательный, пережил времена Екатерины, Павла, Александра, а позднее и Николая, сохранив достоинство и самостоятельность в суждениях. В энергии ему нельзя было отказать, в военном патриотизме тоже. Это был человек, преданный идее сильного российского флота, человек, «сиявший», по словам Пушкина, «доблестью и славой и наукой».
Но даже этот «исполин Екатерины славных дней», как называл его Рылеев, оказался бессильным в борьбе с таким недругом флота, как граф Воронцов, во всем подпевавший Александру. И Мордвинов подал в отставку после «ста одиннадцати дней» бесплодной борьбы с придворной камарильей.
Сменил Мордвинова Павел Васильевич Чичагов, человек сильного характера и недюжинного ума. По иронии судьбы, Чичаговых преследовали неудачи. Отец, Василий Яковлевич, прославился тем, что выпустил шведский флот, заблокированный в Выборгской бухте, а сын упустил остатки наполеоновской армии при переправе через Березину, за что и был осмеян Крыловым.
Вынужденный расстаться с Чичаговым, Александр не нашел на его место никого лучше, чем маркиза де Траверсе, французского эмигранта, на взгляд которого русский флот нужен был разве только для парадов. Маркиз соглашался с Александром, что огромная континентальная могучая Россия не нуждается во флоте. Даже судьба Наполеона в устах маркиза становилась доказательством этого положения. До тех пор, пока «Великая армия» не потерпела крушения на полях России, Наполеон был хозяином Европы вопреки господству английского флота на морях. Маркиз был добр, вежлив, внимателен, весел, отменно остроумен. С ним легко было ладить. Он покровительствовал начинаниям, которые не требовали ни крупных затрат, ни особого риска. Александра и его приближенных устраивала такая фигура. Но флотскую молодежь, знавшую о недавних славных днях российского флота, не могли удовлетворить редкие выходы русских кораблей за пределы Балтики. Единственной отдушиной оставались кругосветные походы, когда на небольших судах отважные мореходы совершали плавания по Тихому и Ледовитому океанам.
Всего сорок девять судов вышли из портов Балтийского моря в океан за время царствования Александра. Два корабля в год!.. А Невская губа Финского залива при маркизе де Траверсе приобрела у моряков презрительное прозвище «Маркизова лужа».
Балтийское море стало тесной клеткой для русского флота и русской славы.
Казалось, ничья воля не в силах изменить ход вещей. И нужно было много энергии, спокойной силы, уверенности в себе, чтобы в этой обстановке серьезно думать о какой-то плодотворной деятельности, направленной к возрождению русского флота.
ГЕНЕРАЛ-ИНТЕНДАНТ
Головнину не потребовалось много времени,
