корабля — «Открытие» и «Благонамеренный» под командой капитана Васильева, шедшие на север, приветствовали «Камчатку», совершившую плавание вокруг света.
Головнин надеялся задержаться в Англии не дольше недели. Но только пятнадцатого августа «Камчатка» двинулась на восток. Прошла Каттегат и Скагеррак и тридцать первого августа в окружении многих коммерческих судов вошла в Балтийское море.
ЧАСТЬ III
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
В СТОЛИЦЕ
По прибытии в Санкт-Петербург Василий Михайлович получил чин капитана первого ранга и был назначен сперва командиром 2-го флотского экипажа, а затем помощником директора Морского корпуса.
Василий Михайлович знал, что это назначение ненадолго, но оно его устраивало: давало возможность осмотреться, приобрести необходимые знакомства, а главное, завершить письменные работы, начатые на «Диане» и продолженные на «Камчатке».
Кроме того, надо было написать адмиралтейству доклад о состоянии Российско-Американской компании и соображения об общем положении дел в Америке и на Тихом океане. Он решил также сообщить правительству некоторые собственные мысли о российском мореходстве на дальних морях, с целью подсказать необходимые, вызываемые жизнью новшества.
В Петербурге Василия Михайловича ожидала невеста — Евдокия Степановна Лутковская. После свадьбы Головнины поселились на Галерной — казалось, насквозь морской улице! По соседству жили моряки, а по близкой Неве то и дело проплывали речные и озерные и даже мелкие морские суда.
Морской корпус из Кронштадта уже был возвращен в Петербург, в обширное здание на набережной Васильевского острова. В Петербурге не было недостатка в знающих и даровитых преподавателях. Но развитие дела требовало привлечения свежих сил, создания новых учебников и пособий.
Головнина уважали в корпусе за спокойный, но настойчивый нрав. Овеянный штормами трех океанов, он был крупной фигурой, человеком с широким кругозором. В плавании Головнин, изучая вопросы мореходства, не забывал и об общем развитии. Его библиотека на «Диане» и «Камчатке» росла за счет приобретений в Лондоне и других портах.
Многое, что писали иностранцы об отсталости России, глубоко задевало патриотические чувства Головнина. Особенно огорчало его ослабление российского флота, с которым были связаны его личная судьба и надежды. Головнин с огорчением наблюдал упадок «морского патриотизма» в среде кронштадтских и столичных моряков, и в душе его росло чувство протеста. Кому, как не ему, дважды совершившему кругосветные плавания, было ясно значение флота для России, значение океанских путей. Аляска, Восточная Сибирь, дальний Север... Русское государство шло к своему будущему — к естественным границам, к рубежам морей. Это историческое движение не могло быть успешным без могучего морского флота.
Уже второй раз Головнин возвращался в столицу после долгого отсутствия, и это давало ему возможность отчетливее, чем другим, видеть перемены, совершавшиеся в управлении государством и в общественных настроениях.
Начало царствования Александра I казалось многообещающим. Очутившись на троне, испуганный убийством отца и многочисленными подметными письмами, напоминавшими, что и у него одна шея, одна жизнь, Александр в первое время готов был купить сочувствие подданных реформами. Но таких реформ, кои нравились бы всем, и помещикам и крестьянам, не находилось. Бунт в Семеновском полку положил предел его трусливым шатаниям. А что, если есть и другие такие полки, таящие угрозу престолу? Александр не стал медлить. Пусть ни у кого не будет сомнений. Монарх выполнит свой долг перед престолом и династией...
Разбор дела и наказание мятежников он передал в руки Аракчеева. И «Без лести преданный» взял все на себя, избавив царя от неприятных подробностей.
С этого момента власть Аракчеева становилась все более широкой и жестокой, порождая в стране чувство тревоги у одних и отупение у других. Но тем прочнее во многих, даже аристократических, домах укреплялись передовые идеи, подсказанные Французской революцией.
Париж встревожил сердца и головы русских офицеров. На бульварах и набережных Сены можно было свободно купить произведения Руссо и Вольтера, ознакомиться с «Монахиней» Дидро, «Законами» Монтескье, с идеями энциклопедистов.
Человеческий мозг с жадностью схватывает все новое и с трудом расстается с ним даже под насилием, по чужой воле.
Младший преподаватель Дмитрий Иринархович Завалишин пришел к Головнину в первый день появления Василия Михайловича в корпусе. Вместо того чтобы представиться по форме, он пошел к Василию Михайловичу, протягивая обе руки. И в этом движении, в ярком юношеском пламени больших круглых глаз было столько порыва, что Головнин, несмотря на обычную официальность, невольно протянул ему свою руку!
— Вы не представляете себе, как я рад! Вы будете у нас в корпусе. Это такая удача! Я следил за вашими кругосветными походами. За вашими подвигами. Да, да, вы не просто замечательный капитан-мореплаватель. Вы богатырь! Русский богатырь!
Головнин попытался остановить юношу, и тот, спохватившись, принял официальный тон, расправил плечи, щелкнул каблуками:
— Мичман Завалишин, младший преподаватель! Простите меня, господин капитан первого ранга. Но, узнав о вашем прибытии, я позабыл все.
Фамилия мичмана показалась Головнину знакомой.
— Садитесь, раз уж пришли, — указал он на кресло. — Что вы преподаете?
Завалишин перечислил длинный ряд разнообразных предметов. Головнин удивился:
— И все эти предметы вам хорошо знакомы?
— К сожалению, я не могу этого сказать. Но, чтобы не отстать, я сам беру уроки у одного из замечательных преподавателей нашего корпуса, Шулепова. И вообще, я ни на минуту не забываю учиться.
В дверь постучали. Завалишин поднялся:
— Могу я надеяться, господин капитан первого ранга, что вы позволите мне хотя бы изредка знакомиться с вашими трудами и в особенности с еще не опубликованными записями?
Головнину не чуждо было чувство авторской гордости:
— Хорошо, мичман, заходите после классов.
— А этот пострел уже забежал к вам, — сказал, входя, инспектор классов. — Понравился?
Головнин еще не решил для себя этот вопрос.
— Весь в отца, — продолжал инспектор. — Юноша, разумеется, не без способностей. Но с одним недостатком. Влюблен в свою особу и считает, что все должны держаться того же мнения. Совершенно не терпит чужого превосходства или хотя бы равенства. Но надо отдать справедливость — работает. Поучает, но и учится. Поменьше бы самоуверенности и хвастовства, и все было бы в порядке.
Завалишин явился и на следующий день.
— Господин капитан первого ранга, вы обещали позволить мне ознакомиться с вашими журналами и записями.
— Вы, я вижу, задумали это не на шутку.
— Я никогда ничего не делаю
