и, следовательно, англичане и сандвичане ходят, обратясь друг к другу ногами, он долго размышлял, вертел глобус и так и сяк, находил Сандвичевы острова, Англию и опять острова. А когда сели обедать, он взял тарелку, положил на нее большой сухарь, а на него несколько маленьких. Указывая на тарелку, он сказал:
«Это земля, а сухари — это Овайги. Здесь сидим я, Тамеамеа, и Ванкувер, и все вы».
Тут он перевернул тарелку и, когда сухари рассыпались по полу, самодовольно смеясь, сказал:
«Вот сухари рассыпались, а мы сидим на месте».
На Гонолулу вы увидите крепость, защищающую вход в бухту. Там есть пушки и гаубицы. Времена Кука невозвратимо миновали. Голыми руками Гавайи не взять. Конечно, ни англичане, ни испанцы, ни Соединенные Штаты не заинтересованы в том, чтобы кто-либо из соперников захватил острова, так выгодно расположенные.
Тамеамеа оказался незаурядным политиком. Он тщательно избегает давать обязательства или обещания, которые создавали бы какой-нибудь державе особые преимущества. Первое время он держал над крепостью принятый от Ванкувера английский флаг. Но, узнав, что это понимается европейцами как признание их верховной власти, стал вывешивать собственный — семицветный. Прежде иностранные суда пользовались стоянкой на островах бесплатно. Но когда ему сказали, что в Кантоне и Маниле за это берут с каждого судна деньги, он ввел у себя небольшую плату.
Офицеры вернулись на шлюп усталые. Но не прошло и двух часов, как на «Камчатку» буквально повалили гости. Только быстро спустившаяся темнота спасла от них путешественников.
Головнин ответил на салют Тамеамеа равным количеством выстрелов, отправил ему две пары восхитивших короля башмаков и восемь калифорнийских перепелок. В ответ получил десять свиней, немного картофеля и письменный приказ старшине острова Воагу выдать русским десять свиней, зелень и пресную воду.
Двадцать четвертого октября, простившись с Элиотом, Головнин, пользуясь попутным ветром, двинулся к Гонолулу. На третьи сутки «Камчатка» бросила якорь в этой удобной, сказочно прекрасной бухте.
Головнина заинтересовала сооруженная у входа в гавань крепость, о которой рассказывал Элиот. Она была вооружена пятьюдесятью орудиями. Солидные высокие стены были искусно выложены из кораллов и ракушечника. Такого крепостного сооружения русские еще не встречали ни на западном берегу Америки, ни на островах Тихого океана.
— Прошло время, когда выстрелом из ружья обращали в бегство толпы сандвичан.
— Да, туземцы страшились европейского оружия, пока не узнали, что, выстрелив, белые должны зарядить оружие, ставшее после выстрела не опаснее копья или палки, — сказал Головнин. — Иные полагают, что бог и природа создали белую расу расой господ. Но ум и дарования достаются всем смертным, где бы они ни родились. Между дикими есть люди, одаренные проницательным умом и необыкновенной твердостью духа. Если бы собрать несколько сот детей из разных частей земного шара и воспитывать их вместе, то, может быть, из числа подростков с курчавыми волосами и черными лицами вышло бы более великих людей, нежели из родившихся от европейцев.
Матюшкин слушал Головнина с великим вниманием. Его слова напоминали ему незабываемые речи Галича и Куницына, боязливые намеки Энгельгардта.
Литке смотрел за борт. Казалось, его интересует только игра мягких волн в этой закрытой гавани. Головнин все еще оставался для него загадкой. «Так вот что таит в себе этот сдержанный, молчаливый и властный офицер! Он, конечно, не из тех, кто равнодушно проходит мимо людей и событий».
В гавани Гонолулу стояло несколько кораблей. Капитан американского торгового судна Девис был знаком Головнину. Девис пригласил Василия Михайловича с офицерами к себе на корабль.
Любознательный и говорливый американец добавил к рассказам Элиота многое и о самом Тамеамеа, и о порядках на Сандвичевых островах.
— Да, Тамеамеа печется о своем народе. Он достаточно умен, чтобы понимать, какими опасностями грозит ему растущее внимание европейцев и американцев к островам, судьбой предназначенным стать оживленной станцией в просторах Великого океана. Вы, вероятно, заметили, — говорил Девис, — что за каждым из вас неотступно ходит соглядатай. Нередко их бывает и двое и четверо.
Головнин слушал Девиса, не скрывая скептической улыбки.
— Не кажется ли вам, — спросил он американца, — что самостоятельность Сандвичевых островов недолговечна? И если Тамеамеа полон тревоги за судьбу своего народа — у него есть к тому все основания.
— Конечно, столь лакомый кусок уже сейчас привлекает взоры передовых наций. Климат на Гавайях прекрасный, здоровый, здесь нет эпидемий... Пока прямой угрозы Гавайским островам нет. Но будущее... Кто возьмется предсказывать события через пятьдесят, сто лет?
— Мне кажется, — заметил задумчиво Врангель,— что будущее прежде всего за островом Воагу с его прекрасной гаванью — Гонолулу. Недаром именно этот остров избрал для поселения Манини. Мы браним испанцев за неумение трудиться и хозяйствовать. Но вот перед нами счастливое исключение.
— Манини потчевал меня своим вином и виноградом, — охотно поддержал Врангеля Головнин, — они прекрасны. У него первое хозяйство на всем Воагу, а может быть, и на всем архипелаге. У него столько арбузов, что ими кормят свиней. Он пытается сеять рис и пшеницу. Кто-то из европейцев, увидев кусты риса, или, как его называют здесь, сарачинского пшена, и думая, что он нашел дикий вид, сорвал колосья и принес Манини. Испанец едва не упал в обморок... Теперь он стремится вырастить кофе. Но пока это ему не удается.
Манини, проживший на островах свыше двадцати лет, оказался для русских великолепным проводником. Он прекрасно знал историю и природные богатства острова.
Начальник острова Бокку доставил на «Камчатку», по приказу Тамеамеа, зелень, рыбу и свиней. За это, к величайшей радости, он получил зрительную трубу.
Из уважения к гостям он устроил что-то вроде показательного сражения. На самом Бокку был великолепный боевой наряд, который тут же был зарисован Тихановым. Широкое в скулах лицо начальника острова не было расписано и, пожалуй, было красивым.
Восторг туземцев вызвало учение на «Камчатке». Островные старшины упрашивали матросов повторить учение несколько раз.
Двадцать девятого сентября Головнин и офицеры в последний раз обедали у гостеприимного Девиса.
Провожать русских собралась вся знать острова. Старшины явились в военных нарядах или в мантиях, искусно сшитых из перьев крохотных птичек.
— В Петербурге такая мантия произведет фурор, — сказал кто-то из офицеров. — Вот бы купить!
— Боюсь, не придется вам блеснуть таким трофеем, — охладил азарт русских Манини. — Во-первых, продажа этих
