Сперва это были одиночки. Сбивчиво, многословно сообщали они о фактах самоуправства чиновников.
Василию Михайловичу были известны нравы столицы. Он понимал, что не эмоции, а точные конкретные факты должны содержаться в его отчете.
Головнин записывал показания работников компании, сопоставлял их, связывал в общую картину, систематизировал и самой системой как бы подсказывал средства исправления неполадок и уродств.
Слух о том, что важный российский офицер внимательно выслушивает жалобщиков, проник в самые отдаленные углы. Первоначальный страх ослабел, и поток просителей увеличился настолько, что Головнину пришлось призвать на помощь мичмана Литке.
Еще на Камчатке Головнин заметил стремление молодого офицера изучить условия жизни местного населения. Литке посещал поселки камчадалов, заходил в их убогие жилища, пытался беседовать с ними и даже помогал особенно нуждающимся.
Выбор польстил Федору первому. Он добросовестно занялся разбором и перепиской жалоб и ходатайств. Свойственный ему скептицизм помогал отобрать серьезные и обоснованные жалобы из массы мелочных, а иногда и сутяжных заявлений. А доброе сердце его чутко откликалось на чужое горе и несправедливости.
— Мы с вами, — говорил Василий Михайлович своим помощникам Литке и писарю Савельеву, — разворошили муравейник. Пусть же в наших донесениях в Петербург будет все точно и убедительно. Если наши усилия хотя бы немного помогут местному населению, я скажу: мне не жаль этих трудов.
Литке склонил голову в знак молчаливого согласия.
До Головнина доходили слухи об умном, деятельном и добром монахе Германе — Гедеоне. Больше всего подкупали Василия Михайловича рассказы о его попытке сеять на низменном Елоховом острове ячмень и пшеницу. Пшеница не вызрела, но ячмень привился. Это дало толчок развитию скотоводства. Сеятель слова божьего не гнушался своими руками сеять злаки и овощи и тем самым заслужил у местного населения если не любовь, то уважение.
Гедеон прибыл на Кодьяк с дальневосточной экспедицией Крузенштерна-Лисянского. Еще не было в Павловской гавани ни одной крупной постройки, как уже была заложена деревянная церковь с колокольней.
Невиданное до тех пор сооружение с тянущимся к небу крестом вызвало любопытство у местного населения. Предложение креститься тоже не оттолкнуло их. Но очень скоро выяснилось, что новообращенные, слушая священников, не забывали и шаманов. Это не разочаровало Германа. Он занялся постройкой школы.
Первая встреча Головнина с иеромонахом произошла случайно на берегу моря. Оба присматривались друг к другу.
Капитан не строил иллюзий насчет священника, который, проповедуя братство и смирение, терпел безудержное спаивание местных племен, жестокость и мздоимство чиновников.
Гедеон, в свою очередь, понимал, что флотский капитан в роли ревизора хочет подкрепить свои выводы мнением священнослужителя.Он сказал Головнину:
— Я чувствую в вас человека деятельного, не склонного бросать слова на ветер. Но правду говорят: «До бога высоко, до царя далеко». Что в моих силах, я готов помочь вам.
Головнин, Литке и Гедеон еще раз пересмотрели жалобы. И иеромонах не отказывался ставить свою подпись рядом с подписями Головнина и Литке.
Беседы между Головниным и Гедеоном становились все более откровенными, доверительными. Монах читал Головнину ежегодные свои послания в синод и отдающие особой, заскорузлой канонической формой поучения петербургских синодских канцелярий. В умных глазах Гедеона Головнин читал что-то напоминающее светский скептицизм. Но всякий раз, когда Гедеон, роясь в своей памяти, переходил к воспоминаниям о тревожной жизни первых российских поселенцев, он начинал говорить языком фактов, он был по-деловому рассудителен. Капитан и священник находили общий язык.
МОНТЕРЕЙ
— Попутный ветер! Черт подери такой попутный ветер! — бранился вахтенный офицер, то ставя, то убирая один за другим паруса. — Так недолго потерять мачты.
«Камчатку» поднимало на пенистые вершины волн, чтобы тут же сбросить в зеленую падь, так что бушприт зарывался в воду. На таком ходу стоило рулевому немного зазеваться, и «Камчатка» могла лишиться мачт и палубных надстроек.
Головнин стоял на капитанском месте, следя за рулевым и направлением ветра. «Камчатка» и без парусов шла с необыкновенной быстротой.
Крепость Росс показалась на траверзе, но подойти к ней не было возможности. Обрывистый берег, отсутствие закрытой бухты и удобной якорной стоянки заставили «Камчатку» оставаться в дрейфе.
Крепость Росс была основана в 1812 году с добровольного согласия жителей. В ней был русский гарнизон, тринадцать пушек. Отсюда шел торг пушниной с далеким Кантоном. Охота и ловля ценной рыбы издавна велась русскими промышленниками, пришедшими сюда из Сибири много десятков лет назад.
Основатель крепости Кусков вел дело умно. Местные индейцы, по природе мирные и незлобливые, уживались с русскими.
Комендант Кусков прибыл из крепости на алеутской лодке. Он много и увлеченно рассказывал Головнину и его помощникам о богатствах края. Колония быстро разрастается и богатеет. И хотя русских здесь мало, но они располагают большим количеством лошадей, стадами коров, множеством птицы. Поля и огороды приносят обильный урожай. Работает мельница, поставлена выделка сукон и кож.
Головнин побывал у него на ферме. С особым вниманием осмотрел две бригантины, построенные из великолепного местного леса.
Скуповатый на похвалы Василий Михайлович, ознакомившись с постановкой дел в колонии Росс, сказал офицерам:
— Хотел бы видеть всех работников компании столь же деятельными и заботливыми.
От Кускова Головнин узнал, что главный правитель компанейских селений флота капитан Гагемейстер находится в Монтерее. На «Камчатку» на лодках были доставлены необходимые съестные припасы, и при благоприятном ветре она двинулась дальше к югу.
В северной части залива Монтерей они встретились с судном, шедшим под флагом директора Российско-Американской компании Гагемейстера. Суда обменялись салютами. Личное свидание Головнина с Гагемейстером состоялось в Монтерее.
Губернатор и комендант испанского порта маркиз де Сола предложил Головнину и его офицерам верховых лошадей. Они могли осмотреть селения туземцев и духовные миссии испанцев в Монтерее.
В ближайшей миссии русских встретили колокольным звоном. За низкой стеной, окруженная цветниками и пышным садом, стояла высокая, вместительная церковь. Тут же, за стеной, в одноэтажных строениях жили монахи со всей обслугой. Индейцы жили вне ограды в убогих казармах без пола и крыш.
— Это же рассадник эпидемий, — возмущался штаб-лекарь Новицкий.
— И это в такой богатой стране! — качал головой Тиханов.
Монах отец Иоанн сообщил русским, что при миссии осталось около четырехсот индейцев, то есть вдвое меньше, чем тридцать лет назад, в год посещения Лаперуза.
— Вы только посмотрите на их лодки! — воскликнул Филатов. — Здесь по
