на драгоценные камни, и мои ювелиры в свободное от работы на плантациях время обожают мастерить такие вот вещицы.
— Ну, если это хрусталь, — сказала Наталья Николаевна несколько разочарованно, — тогда, пожалуй, можно.
— И можно, и нужно, — заверил я.
И пока Антуан с Гансом колдовали с модами, я представлял, как оно будет дальше.
Наталья Николаевна, воротясь домой, посмотрится в зеркало, и ей захочется к диадеме добавить серьги. Как без этого? И назавтра она уговорит мужа сходить к ювелиру, посмотреть что-нибудь простенькое, хрусталь и серебро, под стать диадеме. Муж поморщится, хрусталь и серебро — это неблагородно, но пойдёт, поскольку хоть и неблагородно, но дёшево. Поведет жена его, понятно, к Дювалю, решив, что если уж диадема из серебра и хрусталя, то серьги пусть будут с бриллиантами. А позже можно будет к бриллиантовым серьгам добавить и бриллиантовую диадему.
Придут они к Дювалю, ювелир возьмёт в руки диадему и скажет, что да, у него есть серьги к этой диадеме, двадцать тысяч рублей.
Как двадцать тысяч, спросит Пушкин, рассчитывавший рублей на двести, на триста, много на четыреста. К диадеме серьги за двадцать тысяч? А сколько же стоит сама диадема?
Тысяч пятьдесят, не меньше, ответит честный ювелир.
Как пятьдесят тысяч, возмутится муж. За хрусталь и серебро пятьдесят тысяч?
Это не хрусталь, это бразильские бриллианты чистейшей воды. И бразильский же изумруд в тридцать пять карат. И не серебро это вовсе, а платина, металл королей, очень искусно выделанный. Если не спешить с продажей, можно выручить и шестьдесят тысяч.
Так будете брать серьги-то, спросит Дюваль. Он знает, что с деньгами у Пушкиных нехорошо, но наличие диадемы в шестьдесят тысяч (на самом деле в семьдесят, ювелиру ведь тоже нужно заработать) поднимет кредит Александра Сергеевича, и поднимет значительно, ведь серьги — не шампанское, они и сами по себе надежный залог.
Наталья Николаевна посмотрит искоса на мужа, и тот не выдержит, и скажет «подумаю».
А потом, уже дома, станет допытывать жену, откуда у неё эта диадема. А жена скажет: это подарок от заведения, что давно практикуется в отношении особых клиентов в лучших кофейнях Санкт-Петербурга, вроде серебряной ложечки или щипцов для сахару.
Хороши щипцы, вскипит муж, в пятьдесят тысяч! Но я же не знала, что в пятьдесят тысяч, резонно ответит жена. Я думала, что это хрусталь и серебро, рублей на пятьдесят, на сто. Ты же отдал господину Магелю стихов на полторы тысячи, вот я и подумала, что он хочет загладить свою вину. Я же не графиня А., не княгиня Б., и не Идалия Полетика. У них бриллиантов во множестве, вот они в них и понимают. А у меня никаких бриллиантов нет, вот я в них и не разбираюсь. С меня, бедной, и хрусталя довольно. И зарыдает громко и некрасиво.
Пушкин встанет перед проблемой: что, собственно, делать? Конечно, нужно вернуть подарок. Но почему барон Магель решил сделать подобное подношение? С Натальей Николаевной он ни разу не говорил: во время визита на дачу жена была больной и к гостям не выходила, на балу они тоже не разговаривали, а исполнить её портрет он, Пушкин, сам упросил барона, и отдал ему стихов изрядное количество в уплату.
Или барон просто передаточное звено, и подарок сделал кто-то другой? Кто? Этим «кто» может быть только один человек в государстве. Сам Государь. Но так ли это? И как быть с женой? Ей и в самом деле нужно бриллиантов, она этого достойна.
И Пушкин решит поговорить со мной — завтра. То есть уже послезавтра. В пятницу.
«Morgen, morgen, nur nicht heute»
Авторское отступление
А вот дагерротип Оноре де Бальзака от 1842 года. Подумать только: проживи Лермонтов еще хотя бы год, и у нас была бы подлинная фотография!
Глава 18
9 ноября 1836 года, суббота
О пользе кофия
Вчера нас посетила комиссия, трое из дворца, одинаковы с лица. Одинаковы выражением как собственной значимости, так и осознанием высочайшей ответственности за возложенное на них поручение. Нет, не поручение — миссию, не меньше.
Один из них проверяли санитарное состояние «Америки» — как моют посуду, как готовят кофий, чистые ли колпаки у служащих, довольно ли мыла, и прочие важные аспекты работы моего заведения. Особое внимание уделил поиску тараканов, даже не поленился опуститься на четвереньки, заглядывая в темные углы. Не нашёл, конечно. У насекомых нет шансов против смерть-свечки. Грызунов тоже нет: Байс глупых извел, а те, кто поумнее, сами убежали. Так что санитарный инспектор в чине статского советника остался осмотром доволен. Даже похвалил Антуана.
Второй, жандармский ротмистр, проверил бумаги у всех работников «Америки», смотрел тщательно и придирчиво, но опять же никаких несоответствий не нашёл, да их и быть не могло.
Третий, самый главный, гофмаршал граф Шувалов, осуществлял общее руководство: выкушал две чашечки кофию, принял доклады подчинённых, а затем, сделавши некоторое движение головою, посмотрел на меня очень значительно, показав во всех чертах лица своего такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было прежде, разве только у какого-нибудь очень умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела. После чего молвил, что в самое ближайшее время «Америку» удостоит визитом Очень Важная Персона.
— Вам, господин барон, следует быть готовым, — сказал на прощание граф Шувалов.
Я не стал отвечать пионерским «всегда готов», а заверил, что всенепременнейше обеспечу.
И мы расстались, довольные и друг другом, и, главное, сами собой.
Очень Важных Персон, визит которых подготавливает гофмаршал, на свете всего ничего. Либо император, либо императрица. Поскольку сам Государь по городу ходит запросто, остается Александра Федоровна.
Всё по графику.
Нет, можно, конечно, пойти другим путём. Взять да и проиграть Пушкину в карты тысяч сто. Или даже двести, чего уж там. И никто не придерётся: да, ему повезло, не всё же проигрывать. А бразильянцу не повезло, так ему и надо.
Второй вариант — уподобиться Марксу, выкупить исключительное право издания произведений Александра Сергеевича за те же двести тысяч. Да хоть за миллион с рассрочкой на десять лет, по сто тысяч в год. Хорошо? Хорошо. Очистит от долгов Михайловское с Кистеневкой, прикупит крепостных. Это ещё бы ничего, если самому заниматься хозяйством, так ведь он не станет, наймёт управляющих, а те, видя, что учёта и контроля нет никакого, примутся разворовывать порученные имения. Пушкин, пожалуй, приобретёт дом в столице. Солидно и удобно, не всё ж по съемным скитаться. И это вроде бы
