Павловича на этих трактах мало что изменилось. Казалось бы, я не вижу никакой нерешаемой государственной проблемы в том, чтобы, например, взять и привести в санитарный порядок отдельно взятую ямскую станцию.
Причем наблюдалась четкая закономерность: те станции, которые находились ближе к блестящему Петербургу, были весьма чистыми, ухоженными и теплыми. А чем дальше мы отъезжали вглубь провинции от столицы, тем жирнее и наглее становились клопы. Причем не только клопы, но и сами станционные смотрители почему-то становились всё толще, ленивее и наглее, похлеще любого кровососа.
Впрочем, я не питал иллюзий и не думал, что в самое ближайшее время у меня появится реальная возможность кардинально менять что-либо в масштабах всей Российской империи. Да и, честно говоря, затея эта казалась мне крайне опасной. Особенно если попытаться сделать всё нахрапом, с наскока, с присущей нашему человеку отчаянной штурмовщиной. Попытка сломать систему через колено неизбежно приведет к большой крови.
Тут требовалось действовать иначе. Постепенно, поэтапно разработать детальный план преобразования России лет эдак на тридцать-сорок. И вот тогда, возможно, из этого вышло бы что-то путное — реализовалась бы хотя бы половина из задуманного. А если вдруг выйти и безапелляционно заявить, что отныне все обязаны жить по-новому, потому что «так правильно», а всё, что они делали веками до этого — плохо, то ничего не выйдет. Косная, инертная масса консерваторов просто задавит любые начинания на корню.
За такими размышлениями мы и въехали в столицу. И в целом, Петербург меня, конечно, поразил.
Я ведь уже успел привыкнуть к размеренному ритму местечковых городов вроде Ярославля или Твери. Тверь, к слову, в это время выглядела несколько более ухоженной и геометрически правильной, чем другие губернские центры — видимо, сказывалось то, что именно там находилась резиденция генерал-губернатора, да и отстраивали ее после пожара по единому плану.
Москва же показалась мне эдаким Ярославлем, но раздутым до невероятных размеров, словно из мухи умудрились слепить того самого пресловутого слона. Какая-то она была несуразная, слишком пестрая, контрастная. Деревенские деревянные усадьбы стояли вперемешку с каменными дворцами, кривые улочки упирались в пустыри. В ней было намешано слишком много всего, и эта архитектурная аляповатость не давала создать в голове какое-то единое, цельное впечатление о городе.
А вот Петербург — дело совершенно иное. Тут как начали строить по жестким, регулярным заветам Петра Великого, так и продолжали это делать. Деревянных зданий в центре было крайне мало, всё одето в строгий камень, всё достаточно высокое по меркам этой эпохи. Три-четыре этажа для 1811 года — это уже весьма солидная высота! Да еще каждый уважающий себя домовладелец так и норовил прикрепить к фасаду своего особняка какую-нибудь мраморную «голую бабу» — сиречь кариатиду, — или мужика-атланта, с натугой держащего на каменных плечах балкон.
В целом, всё это великолепие выглядело именно так, как и должна была выглядеть парадная столица могучего европейского государства. Я теперь прекрасно понимал заезжих иностранцев: те дипломаты и коммерсанты, кто приезжал исключительно в Петербург и не совал нос в глубокую провинцию, конечно же, начинали воспринимать Россию как квинтэссенцию всего европейского, лишь слегка приправленную экзотическим русским национальным колоритом. Но мы-то знали правду: чем дальше на юг или восток от петербургских застав, тем этот исконный колорит, вместе с грязью и бездорожьем, становился всё более явственным.
— Господин Дьячков, вам письмо-с! — раздался звонкий голос.
Это случилось на третий день нашего с Настей пребывания в Петербурге. Рано утром, когда мы еще сладко нежились под теплым одеялом в хорошо протопленном номере добротного доходного дома, в дверь деликатно, но настойчиво постучался сын хозяина.
— Похоже, душа моя, что о нас наконец-то вспомнили, — с улыбкой произнес я. Отбросив одеяло, я поежился от легкой прохлады, гуляющей по полу, и быстро накинул халат. — Собирайся, Анастасия Григорьевна. Будем показывать себя высшему петербургскому свету.
Под сонное, уютное ворчание жены, которая вовсе не горела желанием покидать теплую постель, я поднялся с кровати и направился к двери, чтобы забрать депешу.
Я точно знал: никто, кроме графа Николая Ивановича Салтыкова, не мог написать нам в Петербург. И никто другой попросту не знал, в какой именно гостинице мы инкогнито остановились. По всей видимости, председатель Государственного совета Российской империи, ну или вот-вот должный стать таковым, все же нашел немного времени в своем сверхплотном графике.
И я здесь нисколько не иронизирую — я действительно прекрасно понимал, что у человека государственного, облеченного столь колоссальной властью и ответственностью, свободного времени на личные встречи оставаться почти не должно. Но он его нашел. Решил лично поговорить с провинциальным учителем, ставшим спасителем его супруги.
Что ж. Замечательно. Мне тоже было что сказать сиятельному графу.
* * *
Николай Иванович Салтыков разительно отличался от большинства сановников и вельмож, которых мне уже довелось увидеть в этой жизни, да и в прошлой — на парадных портретах или по хрестоматийным описаниям современников.
Вместо тучного, обвешанного орденами сибарита в кресле сидел худой, невысокого роста, но какой-то удивительно жилистый, сухой старичок. Впалые, пергаментные щеки, тонкие губы, но при этом — пронзительные, цепкие и необычайно молодые глаза. Взгляд этих глаз проникал, казалось, под самую подкладку сюртука.
— Благодарю вас, господин Дьячков, за то, что вняли моей просьбе и проделали этот нелегкий путь в столицу, — скрипучим, но уверенным голосом произнес граф Салтыков, едва за мной закрылись двери кабинета.
Настя пришла со мной, но для нее собеседницей стала какая-то родственница графа. Словно бы специально ее вызвали, чтобы моей жене не пришлось скучать. Вряд ли, но так показалось.
Я смотрел на него и вспоминал исторические справки. Ведь Николай Иванович происходил из младшей ветви Салтыковых, и своего графского титула он добился исключительно собственным умом и изворотливостью. Никакие они сейчас не светлейшие князья — этот высший титул старик получит только года через три, в тысяча восемьсот четырнадцатом. Но и без княжеской короны я прекрасно понимал, с насколько основательным, опасным и влиятельным человеком имею честь сейчас общаться.
— Я не мог не прибыть, ваше сиятельство, — ответил я, сделав учтивый, но сдержанный поклон.
Ровно настолько, чтобы проявить уважение к возрасту и статусу, но не более того. Раболепствовать и гнуть спину даже перед председателем Государственного совета я не собирался.
Моя сдержанность не укрылась от внимания старого царедворца. В его глазах мелькнула искорка интереса.
— Прошу вас, следуйте за мной, Сергей Фёдорович. Не будем стоять в дверях.
Вскоре мы уже расположились в малой гостиной. Комната была просторной — конечно, по меркам зажатого в гранит Петербурга. В Москве дворянство строило
