куда как с большим размахом, раскидывая усадьбы на целые гектары. В столице же любая недвижимость была баснословно дорогой. За те деньги, что стоил этот петербургский особняк, в первопрестольной можно было отгрохать настоящие дворцовые хоромы с прудами и рощами.
Но обстановка внутри полностью искупала тесноту столичных улиц. Всё было под стать эпохе: строгая, выверенная лепнина на потолке, мебель красного дерева с прямыми линиями и бронзовыми накладками, ножки кресел в виде львиных лап. Кругом господствовал торжественный ампир, но обставлены комнаты были с поразительным изяществом. Чувствовалось, что человек, занимавшийся интерьерами, обладал вкусом и не пытался пустить пыль в глаза дешевой позолотой.
Лакей в белоснежных перчатках бесшумно, словно тень, подал на небольшой столик между нами горячий сбитень и тут же растворился в анфиладе комнат. Интересный выбор напитков. Подчеркивает свою русскость? Это начинает быть модным, как я посмотрю.
— Так уж вышло, Сергей Фёдорович, что история со спасением моей супруги стала достоянием столичной общественности, — Салтыков взял чашку тонкими, унизанными перстнями пальцами. — И теперь многие в свете смотрят на меня с невысказанным вопросом: а как же граф отблагодарит спасителя своей жены? И тут, признаюсь вам, я оказался в некотором замешательстве.
Старик сделал крошечный глоток и внимательно посмотрел на меня поверх чашки.
— Вы верно знаете, что государь доверил мне председательствовать в Государственном совете. Об этом нынче не судачит только тот, кто вовсе не живет в России. Посему смотрят на меня многие… и весьма пристально, — Салтыков прищурился, словно сканируя мое лицо. — Помогите мне, Сергей Фёдорович. Подскажите, как вас отблагодарить таким образом, чтобы и общество осталось довольно, не смея упрекнуть меня в старческой скупости, и совесть моя перед вами была чиста. Что вам угодно? Деньги? Чин? Должность?
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.
Как там говорил незабвенный Воланд в моем двадцатом веке? «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»
Получается, что прямо сейчас у меня в руках оказался козырь, способный кардинально изменить мою ситуацию. Я мог попросить всё что угодно. Но… этого делать было категорически нельзя.
Нельзя было с порога требовать от Салтыкова, чтобы он решил мои проблемы с Карамзиным или надавил на тверского генерал-губернатора принца Ольденбургского. Нельзя было жаловаться всесильному графу на то, что местная общественность сживает меня со свету, а полиция только и рада этому обстоятельству, ожидая, когда меня прирежут бандиты.
Ничего из этого просить было нельзя. Для себя лично — нельзя. Мелко. Пошло. Не поймет.
Он, возможно, и сделает. Бросит кость, выполнит просьбу, спасая лицо перед светом, — и на этом наше знакомство закончится. В долгосрочной перспективе я потеряю мощнейшего покровителя, превратившись в его глазах в очередного просителя-мещанина, выменявшего геройский поступок на тепленькое местечко.
— Ваше сиятельство… — медленно начал я, тщательно подбирая интонацию.
— Сергей Фёдорович, давайте без лишних чинов, — неожиданно мягко перебил меня старик, ставя чашку на стол. — Всё же мы здесь наедине, в домашней обстановке. Да и не пристало такому… незаурядному человеку, как вы, да еще и спасителю моей жены…
Граф замялся на секунду, подыскивая слова. Что именно «не пристало», он так и не сформулировал. Риторика, несмотря на его высокий пост, явно не была его сильной стороной. Но я знал о нем другое. Этот человек много лет возглавлял Военную коллегию. Он знал об армии, о логистике, о снабжении и управлении империей если не всё, то почти всё. У него был ум стратега, а не златоуста.
И если такой человек стоит у руля государства в преддверии неизбежной войны с Бонапартом…
— Николай Иванович, — я выдержал паузу, посмотрел ему прямо в глаза и произнес ровным, спокойным голосом: — Я хотел бы, чтобы вы выполнили одну-единственную мою просьбу.
Лицо Салтыкова на мгновение дрогнуло. Я успел заметить, как в его молодых глазах промелькнула и тут же погасла не совсем радостная эмоция — тень разочарования. Он ждал. Ждал, что сейчас этот провинциал назовет сумму в ассигнациях или попросит доходное место в таможне. Старик мысленно уже потянулся за кошельком.
— Я вас внимательно слушаю, — сухо, с легким холодком в голосе отозвался граф.
— Просьба моя такова, — я слегка подался вперед. — Я прошу вас… не делать для меня лично ровным счетом ничего. Ни денег, ни чинов мне от вас не нужно.
Брови председателя Государственного совета медленно поползли вверх.
— Ваше сиятельство… — я выдержал паузу, посмотрел ему прямо в глаза и произнес ровным, спокойным голосом: — Я хотел бы, чтобы вы выполнили одну-единственную мою просьбу.
Лицо Салтыкова на мгновение дрогнуло. Я успел заметить, как в его молодых глазах промелькнула и тут же погасла не совсем радостная эмоция — тень разочарования. Он ждал. Ждал, что сейчас этот провинциал назовет сумму в ассигнациях или попросит доходное место в таможне. Салтыков явно не особо горел желанием исполнять мои личные просьбы, видимо, считая, что вмешательство в судьбу какого-то уездного учителя-дворянина, пусть и спасителя супруги, не к лицу председателю Государственного совета.
— Я вас внимательно слушаю, — сухо, с легким холодком в голосе отозвался граф.
Я набрал в грудь воздуха и четко, почти по-военному, выпалил:
— Возглавьте Фонд вспомоществования армии и флоту!
Салтыков вздрогнул. Он посмотрел на меня так, словно видел впервые. Или, скорее, так, словно внезапно разгадал тайну, которую я отчаянно пытался скрыть. Холодок мгновенно слетел с его лица. Граф откинулся на спинку кресла, покрутил головой и глубоко задумался, постукивая сухими пальцами по подлокотнику.
— Расскажите мне, сударь, что это за фонд такой и чем вы там удумали заниматься? — предельно серьезным, даже несколько недовольным тоном произнес Николай Иванович.
Естественно, я в мельчайших подробностях обрисовал ему всю картину. Я рассказал, как вижу структуру и развитие фонда, объяснил, что если во главе встанут люди масштаба графа Салтыкова, инициатива мгновенно выйдет на совершенно новый, государственный уровень.
Говоря всё это, я тщательно подбирал слова. Я ходил по тонкому льду, стараясь обходить острые углы по широкой дуге, чтобы, не дай бог, не задеть самолюбие старика. Ведь Николай Иванович еще совсем недавно, по историческим меркам, занимал пост президента Военной коллегии, фактически — военного министра. Он лично отвечал и за устройство русской армии, и за ее снабжение. Для любого чиновника его ранга само предложение создать какой-то «дополнительный фонд на нужды армии» звучало бы как оскорбление, как прямое обвинение в казнокрадстве или некомпетентности интендантского ведомства.
— Поймите меня правильно, Николай Иванович, — мягко стелил я. — Регулярные полки в армии
