кирпичной стеной.
— Это твое личное дело? — Я подхожу и сажусь рядом.
— Да, но не только оно, — кивает Арт. — Здесь наши дневники. Всё, что мы записали, чтобы восстановить потерянные воспоминания.
— Значит мы всё, наконец, узнаем? — пульс ускоряется и начинает стучать как отбойный молоточек.
— Правда, в моем совсем немного. Сама знаешь, у меня с этим не особо клеится. — Судя по всему, под «этим» Арт подразумевает «словесность».
— Но ты уже прочитал, да?
— Да.
— И?
— Одно я могу сказать точно: вряд ли я теперь смогу уснуть.
Его признание едва не сбивает с ног.
— Почему? — моргаю я, уставившись на парня.
— А ты прочитай, — устало отвечает он, — и тоже не сможешь спать больше.
— В каком смысле?
На его лице отражается мука, но Арт не отвечает. Молча щелкает по сенсору, открывает какой-то документ и отдает ноутбук мне. А потом встает и уходит на кухню, оставив за собой море вопросов, пустую кружку из-под какао и кучу крошек на ковре.
Я устраиваюсь поудобнее, поместив ноутбук на коленях. Морально готовясь ко всему, что могу там увидеть, но все рано не могу успокоить гулко стучащее сердце.
На часах глубоко за полночь. Я бросаю взгляд на светящийся в темноте экран и медленно начинаю читать.
«Лавант, Николас» — гласит заголовок. Это его дневник. И хотя я понимаю, что никто не должен изливать свою душу другому человеку, не подозревая об этом, но в нашем положении приходиться поступиться моралью.
Я смотрю на фото. Здесь Ник совсем молодой, лет шестнадцать-семнадцать. Взгляд против воли скользит к его губам, которые даже на официальной фотографии пренебрежительно кривятся, словно показывая насколько ему ненавистно все, что происходит вокруг. Так знакомо, так странно. И никакого пирсинга.
Тот, кого я привыкла видеть в черной кожаной куртке и драных джинсах, стоит у стены в застегнутой на все пуговицы армейской рубашке. На его рукаве красуется знак курсанта и личный номер. Значит, фотография была сделала ещё в Эдмундсе. Ник такой серьезный, такой сосредоточенный, такой… другой.
Существуют ли вещи, которые могут быть хуже смерти? Раньше я считал, что это жизнь. Конечно, не жизнь каждого, но моя уж точно. Что может быть страшнее остаться в одиночестве, когда ты потерял тех, кого любил? Теперь я могу добавить — потерять память.
Меня зовут Николас Лавант.
Я командир группы Бета проекта Корвус Коракс.
Да, и полковник… сэр, если этот дневник когда-нибудь попадет к Вам в руки, знайте: это я соблазнил вашу дочь! И не жалею, кстати. А вы — мудак!
На несколько секунд я застываю. Время замирает вместе со мной. Остается только светящийся ледяным светом экран ноутбука и я. Перед глазами проносятся строчки из сообщений со старого телефона.
«Нас опять заперли в лаборатории, я должен писать дневник, но сижу и мечтаю о тебе. Почему я мечтаю о тебе почти все время?».
Я сглатываю, ощущая нарастающий ком в горле, и перечитываю заново.
Меня зовут Николас Лавант.
Я командир группы Бета проекта Корвус Коракс.
«Сегодня Джесс наорал на весь отряд. На самом деле парни ни при чем. Он в очередной раз угрожает снять меня с позиции командира (это уже забавно, правда?)»
И с ужасом понимаю: очень забавно, Ник…
[1] Известная фраза из сериала «Альф».
[2] «…in love» (англ.)
[3] «We all fall…» (англ.)
[4] We all fall in love. Фраза меняет смысл, если соединить ее фрагменты.
Виктория Побединская
48 минут Интенция
Часть 2. Интенция
Глава 1. Детство
2006 год, мне одиннадцать лет
Мы жили в Лондоне, в районе Хендон Централ. Мой отец был пожарным, мама — художницей. Обычно она работала дома, устроив себе из свободной комнаты мастерскую. Запах краски и растворителя — именно с ним у меня навсегда будут ассоциироваться ее руки. А еще вишнёвые пироги. Они ей особенно удавались.
В тот день мама заканчивала одну из картин, я же сидел на пошарпанном подоконнике и рисовал мутантов из прочитанного накануне комикса. Не знаю, считала ли она, что у меня есть талант, но какая-то часть ее генов мне точно досталась. И эту часть она холила и лелеяла. Был момент, когда я увлекся зарисовкой шестеренок — первыми пострадали бабушкины напольные часы, — но на ругань отца по этому поводу она только рассмеялась, уверив его, что, возможно, меня удастся пристроить в Манчестер[1], обеспечив им безбедную старость.
— Почему они все время ругаются? — спросил я, глядя из окна на то, как отец внизу снова отчитывает Джесса.
К дому подъехала грузовая машина, видимо, кто-то новый въехал. Рабочие внизу начали разгружать мебель, грубо перекрикиваясь.
— Просто Джесс такой же, как твой папа, — улыбнувшись, ответила ма. — Они воспринимают этот мир, упрямо смотря лишь в одну сторону, поэтому в упор не видят друг друга.
Я не совсем понимал смысл ее слов тогда, поэтому просто пожал плечами. К дому подъехало такси, из которого вышла, сверкая улыбкой, Розалин.
— Идем, мам! Рози приехала! — позвал я ее, слезая с подоконника, и поскакал по лестнице вниз.
— Если поцарапаешь машину, вычту из твоих денег, Джесс, — строго сказал отец, вкладывая ему в руку ключи. За последний год брат вырос так, что стал уже выше папы. Ему всего семнадцать, а на вид будто двадцать пять. Теперь мне с трудом удавалось с ним справиться, учитывая, что я едва доставал ему до плеча, да и силы в нем стало столько, что, кажется, он мог меня напополам переломить, если чересчур увлечется.
— Смотри, чтобы он не нарушал скоростной режим, — уже мягче обратился отец к Рози.
— Он не будет. Обещаю, мистер Лавант, — улыбнулась она, обняв брата за плечи. Джесс в ответ привлек ее к себе, оставив короткий поцелуй на губах.
— Эй, ничего, что мы здесь? — наигранно поморщился я. На самом деле, мы давно привыкли к присутствию Роуз в нашей жизни. Они встречались с Джессом второй год, так что никто не был против, даже если она оставалась у нас с ночевкой. Как говорила мама: «Он такой же упёртый, как отец, и все равно найдет способ удрать. Так пусть лучше будут в нашем доме». Папа же обычно
