«Так, двинули они сегодня шлюпку значительно… Сашка опять не брился… облака над водой какие-то нехорошие с запада, завтра у них там будет дождь — надо предупредить».
Два письма в электронной почте.
Сашка, как у них всегда и получалось в трудные минуты, пытался в своем послании шутить, но в каждом небрежно-забавном мальчишеском слове — тревога.
«Милый мой пацан!»
Ализе написала на английском. О том, что ждет возвращения его, Глеба, как можно скорей.
Луна, светлая серебряная луна. Из-под дальнего берегового откоса только что подала рассветный голос первая птица. Упало в саду яблоко. Никого…
Мысли уже не были похожи на толстый и беспорядочный шелест книжных страниц, который беспокоил его с самого начала их вечернего разговора.
Сейчас хотелось просто медленно поднимать ресницы и улыбаться.
Перевернувшись и положив подбородок на кулаки, Глеб молча смотрел на Ингу.
В слабом ночном свете она стояла у распахнутого окна, не оборачиваясь к нему и тоже не произнося ни слова. Сквозь густые прозрачные волосы дробились уже разбитые дальними яблоневыми ветками лучики лунного света.
Он тихо тронул рукой ее обнаженную спину.
— Ты чего?
Заблестев ласковыми глазами и сложив руки у шеи, Инга повернула голову.
— Где крылья, которые я любил…
— Чего ты, крылья у меня еще не выросли!
Инга засмеялась громче.
— Их уже нет, глупая…
— Пододвинься.
Одной рукой она приподняла к груди край простыни и села на кровать совсем рядом с ним.
— Лучше ты посмотри на меня, как всегда глядел. Дай хоть тебя запомнить. Ну, ну же, не опускай голову, не прячься! Почему сегодня не хочешь на меня глядеть, а?!
— На то оно и утро, чтобы люди не смотрели в глаза друг другу.
— Тебе было сегодня плохо?
— Говорю же — глупая…
Не глядя на Ингу и не поднимаясь от подушки, Глеб протянул вперед раскрытые ладони…
Проснувшихся в саду птиц стало уже много, а машины шумели по близкому шоссе все еще не очень назойливо.
— И сейчас ты опять исчезнешь…
В ответ Глеб смеялся одними глазами.
— Но я же возвращаюсь!
— Не очень часто… И не навсегда.
С привычным уютом присев на низком диванчике перед стенным зеркалом, Инга принялась внимательно расчесываться большим гребнем.
— Одиноко тебе, Глеб Никитин, будет. Может и сила в тебе такая есть, что с людьми ты так можешь. А нужно ли? Что молчишь?
Она ловко перехватила роскошные волосы красной лентой и покосилась в сторону кровати.
— Неужели никто и никогда не увидит, как ты плачешь?
— Последний раз… — Инга вздрогнула, услышав в ответ совсем не мягкий, не утренний, а глубокий и жесткий, давно уже очень знакомый, голос. — Последний раз мне было горько до слез в юности, таким же ранним утром, под далекими Чебоксарами.
Капитан Глеб затянул на поясе ремень и набросил на загорелые плечи почти высохшую на ночном ветерке выстиранную рубашку.
— Польешь?
Обняв и теплый розовый халат, и дрожащие ладони, он коротко поцеловал Ингу в висок.
— Как тогда, в городе, в твоем саду, помнишь?!
Они хохотали и после того, как Инга вылила на него два полных ведерка, зачерпнув воду прямо из реки, с береговых мостков, и когда вместе, дурачась, они принялись жарить яичницу.
Глеб рубил крупно лук на столе, а Инга управлялась с большой чугунной сковородой, ловко пристраивая ее на дровяной уличной плите под навесом.
— Сколько раз, когда казалось, что я ухватил в жизни синюю птицу за хвост, она оборачивалась ко мне с милым таким оскалом…
Не вытирая рук, Глеб подбросил в огонь несколько коротких березовых поленьев.
— Была пора — я рвался в первый ряд — и это все от недопониманья!
Со счастливой улыбкой Инга изумилась.
Ей уже приходилось наблюдать яростный характер Глеба в общении с другими мужиками и нежный… да уж, конечно, правильно — нежный, когда он беседовал с женщинами, но никогда раньше она не слышала, чтобы он пробовал что-то напевать!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Она откинула запястьем волосы со лба.
— Током ты еще тогда бился. Когда прикасался ко мне… Помнишь?
— Я помню все. И рад за тебя.
Глеб спрятал испачканные руки за спину и, потянувшись, поцеловал мягкий завиток на шее Инги.
— Пойми меня и ты. Уверен, что мне будет очень хорошо у твоего абажура, но стану ли я на этом берегу окончательно и бесповоротно счастливым? Конечно, ходики и чайник со свистком — это приятно и славно, но…
Якоря всегда были символами мертвой, тихой воды и поэтому они мне противны. Ты хочешь, чтобы я стал скучным и нудным, как сегодняшний старичок Веллер? Помнишь, тогда мы все вместе зачитывались его книгами, а сейчас он беспомощно тараторит в телевизоре что-то умное, безусловно, правильное, но, не имея никаких шансов быть услышанным, а уж тем более правильно понятым…
Капитан Глеб выпил воды из алюминиевой кружки, вытерся рукавом.
Когда он подмигнул, глаза Инги опять наполнились слабыми слезами.
— Не грусти. Всю жизнь я мечтал делать что-нибудь ясное и простое. И никогда, понимаешь, никогда никому не лгать! Давай, я порежу хлеб, а? У тебя дощечка какая-нибудь резательная есть?
Пуговицами на его рубашке она, не торопясь, занялась сама.
Закончив, заботливо погладила его по плечам, по груди, немного отстранилась и снова оглядела результат своих трудов. Забавно наморщилась.
— Нет, тебе лучше так…
Инга решительно расстегнула две верхние пуговицы и коротко взглянула на него снизу вверх.
— Вот теперь это похоже на тебя!
Глубоким поклоном Глеб Никитин согласился с таким очаровательным женским мнением.
— Ладно, садись за стол — опоздаешь ведь!
Тяжелая сковорода все еще сохраняла жирный блеск на поверхности изобильной, горяченной яичницы.
— Молоко будешь? Утреннее, соседка только что на крыльце оставила. А у вас там, в походе, готовит кто специально или сами что придумываете?..
Потребовались мгновения, чтобы она опять стала примерной хозяйкой.
Опустив взгляд, капитан Глеб улыбнулся.
— Мы же люди лесные, на подножном корму да на трофеях пока все держимся.
Привычно ловко двигаясь вокруг стола, Инга раскраснелась. Светлые локоны выбивались из-под косынки, крошечные капельки выступили на лбу и на переносице.
Осторожно и совсем невзначай Глеб спросил.
— А иностранцы в здешних окрестностях появляются? Ну, разумеется, кроме моих авантюристов?
— Да, бывают, заглядывают разные типы. В последнее время их из города часто привозят наши мужики, на рыбалку, поохотиться.
— Ваши мужики?
Инга смутилась.
— Ну, нет, просто русские, городские, деловые всякие…
И тут же, внимательно оглядев стол, спросила чересчур заботливо.
— Посолено как, нормально? Может, кетчупа еще дать?
Не совсем прожевав горячий кусок, Глеб отрицательно повертел головой.
— К девчонкам поселковым эти приезжие начинают свататься, когда немного отдохнут от своих фрау на нашей-то природе.
— Есть тут у нас продавщица одна, Екатерина. Молодая еще, но такая несчастная в личной жизни — ты просто себе не представляешь!
Наворачивая ароматную яичницу, Глеб молча согласился с Ингой, с очевидным удивлением приподняв брови.
— Какой-то толстый, араб вроде, замуж ее в прошлом году звал, увивался. Охмурил девку, в город все возил, в ресторан, в посольство свое, какие-то официальные бумаги вроде как они там с ним заполняли, да вот как-то он в это лето больше к ней и не показывается…
— А Светлана, медсестра поселковая, скоро уедет со своим отсюда. Ее-то дружок, иностранный, зовет все ее к себе, зачастил к нам сюда с приездами, с родителями своими обещает уже Светку познакомить.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Ровно сложив около своей тарелки салфетку, капитан Глеб лениво шевельнул в широкой стеклянной вазе на столе оставшиеся с вечера холодные ягоды, кинул в рот самую крупную крыжовину, хрустнул. Прикрыл глаза от удовольствия.
