думаете это тот… в пенсне… Он вчера, пока вас не было, сильно тут кричал.
— Молодец, Арина Прокофьевна. Быстро соображаешь. Ты за мальчишкино добро не переживай. Я на него не претендую. Просто так будет надёжнее. Договорились?
Бабуля часто закивала головой. Она, может, и не семи пядей во лбу в силу простого происхождения, но дурой точно не является. Так-то два года пацана прятала, кормила, поила, уберегла от беды да еще ухитрилась вместе с ним попасть на поезд, который вывез их из России.
Маякнул Тимофею. Тот мгновенно вскочил на ноги. Подошел к нам с Ариной. Пять минут — и драгоценности перекочевали к вахмистру. Можно теперь заниматься более важными делами.
Я выбрался из вагона. На улице было холодно. Спрыгнул на утоптанный снег, огляделся.
Снаружи вовсю кипела жизнь.
На въезде в тупик, переминаясь с ноги на ногу, маячил дозорный — Осеев. Чуть дальше — еще двое. Заметив меня, они приветственно махнул рукой.
На крыше соседнего вагона, сидел один из тех мужчин, что перешли под начало Корфа. В руках — обрез.
В общем, с охраной все достаточно неплохо.
Главное действо разворачивалось между путями, возле глухой кирпичной стены пакгауза. Там Петр Селиванов устроил настоящую полевую кухню.
Из пустой железной бочки он соорудил импровизированный очаг, на котором дымился огромный закопченный котел. Вот тут даже затрудняюсь ответить, где Селиванов вообще его взял. У нас такой посуды вроде не было.
В котле что-то булькало и пыхтело. В морозном воздухе стоял густой, сытный запах вареной чумизы и мясного бульона.
— Доброго дня, Петр Иванович. Смотрю, дело спорится, — я подошел ближе. — А котел где нашли?
— Доброе утро, Павел Александрович, — прогудел Петр. — Выменяли. На кое-какую снедь. Вон там, на складах.
— Молодец, Петр, — я похлопал Селиванова по плечу.
А в следующий момент замер с открытым ртом. Забыл, что хотел сказать. Настолько велико было мое удивление.
К котлу, с большой поварешкой в руке подошла женщина. На ней был заляпанный сажей мужицкий тулуп, наброшенный поверх изрядно помятого дорогого шерстяного платья. Голова повязана тёмным крестьянским платком. Тонкие аристократичные руки, созданные для перебирания клавиш рояля, покраснели от мороза.
Княгиня Шаховская.
Она спокойно, с невозмутимым видом, принялась методично мешать варево.
— Вы⁈ — вырвалось у меня вслух.
Шаховская повернулась ко мне. При этом, продолжая кашеварить.
— Доброе утро, князь, — ровным голосом светской львицы ответила она, поправляя свободной рукой выбившуюся прядь, — Можете обращаться ко мне — Вера Николаевна. Думаю, в свете всех обстоятельств, можно обойтись без условностей.
— Признаться, удивлен, Вера Николаевна,— я подошел ближе. — Не ожидал увидеть вас у полевого котла. Почему вы здесь? Разве не положено княгине сидеть в тепле и скорбеть о судьбах Родины?
Шаховская пожала плечами, улыбнулась:
— Моя невестка носит под сердцем ребенка. Последнего из рода Шаховских. Я должна озаботится, чтобы с ними всё было в порядке. Если для этого нужно варить кашу или взять в руки оружие, значит так и будет. Мои предки осваивали ледяную Сибирь и ели с ножа, прежде чем надеть бархат. Империя пала. Титулы остались в Петрограде. Здесь и сейчас, чтобы выжить, княгини становятся кухарками и прачками. Кто ждет, пока ему подадут кофе в постель — тот идиот. А я, знаете, слава богу, скудоумием пока не страдаю. Петр Иванович занимается организацией нашего быта со вчерашнего дня. Справедливо ли оставлять на него еще и кухню?
Я смотрел на эту женщину в засаленном тулупе и чувствовал искреннее, глубокое уважение. Вот он, настоящий кадровый потенциал моей корпорации. Не ноющие слабаки, а люди, способные принять реальность и пахать.
— Восхищён вами, Вера Николаевна, — совершенно серьезно сказал я. — Когда обустроемся на новом месте, буду просить вас взять на себя управление женской частью нашей общины. И медициной.
— Обустроемся? — княгиня вопросительно посмотрела на меня.
— Да. Намерен найти нам дом. Настоящий. Но об этом поговорим позже. Когда будет, о чем разговаривать. Доброго дня.
Я развернулся и пошел обратно к вагону.
У дверей уже переминался Тимофей. Вахмистр натянул папаху, застегнул шинель и привычно засунул руки глубоко в карманы. Выглядел он мрачновато.
— Чем займёмся теперь, Павел Саныч?
— Правильный вопрос, Тимофей. Нас ждут дела. Идем в город.
— Куда на этот раз?
— К единственному человеку, который в этом городе знает всё. К Соломону Марковичу. Нам нужно оружие, вахмистр. Много оружия. Это — первое. Нам нужно жилье — это второе. И третье… местные, получив по зубам, не успокоятся. Особенно если дети у них. Двух наганов, пары обрезов и сабли не хватит, чтобы отбить серьезную атаку. Ну и, наконец, нам нужны точные адреса — где обитает наш друг Горелов и его товарищи.
— Все понял, Павел Саныч. Сделаем, — кивнул вахмистр, — К Соломону, значит к Соломону.
Мы двинулись вперед, вышли из тупика на улицы Харбина.
Знатная публика еще спала, а вот простой рабочий люд уже вовсю сновал по делам. Открывались холодные лавки, скрипели вывески мастерских. За стеклом кафетерия китаец в белоснежном переднике усердно натирал столики.
Нужная дорога была нам уже известна. Мы достаточно быстро оказались на Китайской улице, затем свернули на Артиллерийскую.
Мимо промчалась тощая облезлая псина с куском мерзлой требухи в зубах. Следом за ней — такой же тощий, оборванный пацан с тяжелой палкой. То ли собака у него спёрла требуху, то ли он планировал отобрать потенциальную еду у собаки.
Завидев ссудную лавку Соломона, я прямой наводкой направился к двери. Колокольчик деликатно звякнул, стоило переступить порог.
— Соломон Маркович, уважаемый, доброе утро! — с порога начал я, обвивая снег с сапог, — Надеюсь, не оторвали вас от утреннего кофе с форшмаком? Дело срочное…
Поднял взгляд и замер, не договорив.
За мощной стальной решеткой конторки сидела девушка. На вид — лет двадцати двух.
Незнакомка обладала той редкой, ошеломляющей красотой, которая приковывает взгляд намертво.
Иссиня-черные, тяжелые волосы, уложенные в строгую, но изящную прическу. Кожа цвета слоновой кости, высокие скулы патрицианки и глаза… Огромные, темные, точно омуты. Там, на самой их глубине, искрился с трудом сдерживаемый смех.
То есть она не только красива, но еще и умна. Видит мое обалдевшее лицо, но очень старается не расхохотаться в голос.
Девушка была одета в строгое темно-синее платье с белым кружевным воротничком под самое горло. В тонких пальцах — перьевая ручка, на столе — раскрытая книга учёта.
Внезапно за
