in Motion» группы Cubic 22, казалось, окончательно разрывали родственные связи хауса с диско и черным ритм-н-блюзом. Бельгийский и немецкий хардкор находился под сильным влиянием школы Electronic Body Music (EBM) конца восьмидесятых с ее жесткими, маршевыми ритмами и атлетическим триумфализмом. EBM-группы вроде Front 242 заигрывали с конструктивистской и фашистской эстетикой в таких песнях, как «Masterhit», и частичка этой мускулистой ауры «стального человека» перекочевала в еврохардкор. Грандиозный хит проекта LA Style «James Brown Is Dead», казалось, злорадно прославлял тевтонское отсутствие фанка в хардкоре; фанфары в духе
«Бури и натиска» и гулкий, пещерный саунд-продакшен трека (рассчитанный на масштабные рейвы в промышленных ангарах) навевали пугающие ассоциации с партийными съездами в Нюрнберге.
Многие хипстеры — противники хардкора объясняли мегаломанскую агрессию и высокий темп нового стиля падением качества экстази, который, по их мнению, сильно разбавляли амфетамином. Триповая атмосфера хауса выродилась в маниакальный трип всевластия. Отсюда и треки «Mindwar» и «Horsepower» — потрясающие творения продюсера R & S Си-Джея Болланда под маркой Ravesignal. С его ощущением стремительного разгона, создаваемым эффектом Доплера, и пульсирующим ритмом ревущего мотора, «Horsepower» — это евродиско Джорджо Мородера, накачанное стероидами и тестостероном. Представьте себе «I Feel Love», если бы Джорджо писал ее, думая об Арнольде Шварценеггере, а не о Донне Саммер. В фильме «Качая железо» Арни говорил, что ощущение от напряжения мышц сродни оргазму, «так что я кончаю круглые сутки»; параллели между этим и ощущением «застывшего оргазма», вызываемым экстази и амфетамином, просто поразительны.
Именно такую атмосферу источает классика еврохардкора — трек «Dominator» проекта Human Resource, где бахвальство рэпера своей запредельной непобедимостью достигает апогея в лакановском прозрении: «Другими словами, сосунок, Другого не существует / Я хочу поцеловать себя сам». Доводя ментазмический гул до предела, «Dominator» звучит одновременно вяло и парализованно; кажется, будто твои нервные окончания отмерли, но под панцирем онемевшей плоти бешено колотится сердце. И это было довольно точным отражением того бесчувственного, оглушенного состояния, в котором многие хардкор-рейверы оказывались к концу ночи, закинув в себя несколько колес сомнительного состава, залакировав их граммом сульфата и парой марок кислоты.
В середине «Dominator» раздается поразительно реалистичный сигнал тревоги, запуская павловский рефлекс бегства. Хардкор изобиловал подобными звуковыми эффектами — сиренами, церковными колоколами, — которые создавали ощущение чрезвычайного положения и мятежа. Это был панический прилив, воспетый в таких треках, как «Rave Alarm» от Praga Khan, «Start the Panic» от HHFD, «Red Alert» от John + Julie и «Feel the Panic» от Force Mass Motion — нервное, лихорадочное возбуждение, вызванное ускорением метаболизма и параноидальными побочными эффектами от слишком большого количества экстази и амфетамина. Первозданная греческая паника, «панический страх», наводимый рогатым богом Паном, была экстазом, лежащим по ту сторону ужаса. Активируя реакцию мозга «бей или беги», спиды наводняют организм похожим на адреналин нейромедиатором норадреналином. В состоянии паники восприятие обостряется, чувственные впечатления становятся ярче, потому что ты находишься в режиме максимальной готовности. Как и для солдата в бою, такое резкое обострение переживания текущего момента может дарить дионисийский восторг. Но побочные эффекты от чрезмерного увлечения спидами (гипертония, паранойя, аритмия) неприятны, в то время как истощение, вызванное их длительным злоупотреблением, ведет к своего рода физическому и духовному боевому истощению. К концу 1991 года на танцполе уже можно было встретить настоящих ходячих раненых.
Для рейверов со стажем, помнивших более счастливые времена, то, что теперь предлагали британские хардкор-клубы вроде Wasp Factory, Crazy Club, Eclipse, In-Ter-Dance и Storm, казалось скорее полосой препятствий, чем приятным ночным отдыхом. Европейские рейвы были, пожалуй, еще более суровым испытанием на выносливость. Ренаат Ван Депапелиер с восторгом рассказывал об одном клубе в Кёльне, где температура поднималась до тропических значений, а диджеи работали в кислородных масках. В Берлине были Bunker (лабиринт из кромешно темных и обстреливаемых стробоскопами катакомб), E-Werk (заброшенная электростанция) и, самый знаменитый из них, Tresor — некогда сводчатое подземное хранилище универмага 1920-х годов, теперь превратившееся в парную, где как сельди в бочке теснились рейверы в военизированном камуфляже (моду на него ввел хардкор-воин диджей Танит). Восточный Берлин с его пустующими зданиями коммунистической партии и заброшенными складами буквально кишел нелегальными вечеринками. Во Франкфурте тем временем гремели клубы Omen и Dorian Gray, породившие самобытное немецкое хардкор-звучание благодаря таким лейблам, как PCP (Planet Core Productions) и Force Inc.
Я так и не попал ни в одну из этих райских преисподних еврохардкора, но уловил часть этой атмосферы на регулярной субботней вечеринке в центре Лондона под названием Breakfast Club. Организованный промоутерами с ярким, вызывающим названием Slime Time (чей слоган гласил: «ебанутые треки для наглухо отбитых рейверов»), Breakfast Club начинался в пять утра и продолжался до одиннадцати утра воскресенья. Атмосфера на танцполе представляла собой нечто среднее между митингом Национального фронта и футбольным матчем. Музыка обрушивалась шквалом шума и ярости, кибервагнеровских фанфар, суббасовых землетрясений и орущих сэмплов. Дрожащие, прерывистые ритмы стаккато навязывали новый стиль танца, состоящий сплошь из судорог и дерганий, похожий на упорядоченную эпилепсию. Коротко стриженные парни танцевали так, словно боксировали с тенью; некоторые складывали пальцы в виде взведенных пистолетов и «палили» во все стороны. Неудивительно, что другой крупный хардкор-клуб в центре Лондона назывался Rage («Ярость»).
Сленг той эпохи говорил сам за себя. Удовольствие выражалось мазохистским жаргоном кататонии и повреждения мозга: в хорошую ночь тебя могло «размазать» (faced), «ушатать» кувалдой до комы (sledgied), превратить в «капусту» (cabbaged) или «овощ» (monged). Хорошие треки называли «шизовыми» (mental), «качающими» (kickin’), «долбящими» (bangin’), «убойными» (nosebleed, буквально «до крови из носа») или «дубовыми» (bone, в значении «тупоголовыми»). В каждой европейской хардкор-сцене были свои вариации: бельгийцы называли эту музыку «скиззо» (skizzo, шизофреническая), а немцы использовали термин «бреттер» (bretter: как существительное это означает «доска», а как глагол — «колотить»). Выходные на рейвах всегда отлично вписывались в традиционную «культуру утешения» рабочего класса; с приходом же хардкора они превратились в культуру сотрясения мозга — режим карающего блаженства «строго для безрассудных».
Хипстеры ворчали на «дешевых попсовиков» (cheesy quavers) и «экстази-монстров», слетавших с катушек под 140-ударный «наттеркор». И стереотип «психа» (nutter) действительно существовал: парни-подростки со впалыми щеками, сжатыми губами и огромными расширенными зрачками, с футболками, повязанными вокруг пояса, чтобы выставить напоказ худощавые подростковые тела, истощенные чрезмерным употреблением экстази. В исследовательской работе 1991 года «Рейвинг и танцевальные наркотики: клубы хаус-музыки и вечеринки на Северо-Западе Англии» доктор Рассел Ньюкомб отметил появление «психов» как обособленного меньшинства внутри рейв-сцены. Стремясь довести себя до состояния полнейшего «овоща», эти безрассудные юноши прибегали к «стакингу» (приему наркотиков
