во всём его, чем признать, что мне стыдно за то, как всё закончилось.
Не знаю, чего я ожидала после того, как мы занялись сексом, но я, чёрт возьми, прекрасно понимала, что обниматься мы не будем. Я знала это, и всё равно, как идиотка, была разочарована, когда этого не произошло.
О чём я вообще думала? Что мы выйдем на улицу и будем смотреть на звёзды или что-то в этом роде?
Смерть сделала меня тупее.
Я просто… не знаю. Я хотела, чтобы это было чем-то особенным. Чтобы первый мужчина, который заметил именно меня, показал хоть намёк на близость, выходящую за рамки «нагнуть и трахнуть».
Мой ботинок задевает пустую пивную бутылку, и я пинком отправляю её в другой конец коридора, бросая злобный взгляд на гостевую спальню, мимо которой прохожу. Где, чёрт возьми, этот придурок?
Знаю ли я, что ему сказать? Нет. Не совсем. Но он точно будет знать, что я считаю его чёртовым трусом за то, что он прячется. Чем дольше он не выходит на связь, тем сильнее я отчаиваюсь.
Когда я захожу в комнату, где произошло волшебство — секс, а не в прямом смысле волшебство, — у меня во рту появляется неприятный привкус. Что, если он избегает меня, потому что жалеет о случившемся? Потому что это был порыв страсти, а теперь я снова вызываю у него отвращение?
Не может быть, чтобы всё это было правдой. Я практически чувствовала напряжение в своей мёртвой душе всякий раз, когда нас разделяли лишь несколько слоёв ткани. Я ему нравлюсь, и он это ненавидит.
Я понимаю это чувство.
— Линкс, ты, блядский пидор. Выходи, — рычу я, распахивая дверь чулана. Я почти уверена, что он там не прячется, но я настолько зла, что готова заглянуть куда угодно — особенно когда внизу всё ещё ноет от каждого движения. — Клянусь своим грёбаным трупом, если ты не покажешься в ближайшие десять секунд, я засуну тебе ногу так глубоко в задницу, что ты до конца своего жалкого существования будешь чувствовать вкус призрачной резины.
Ничего.
Как и ожидалось.
Я стискиваю зубы и врываюсь в кабинет в конце коридора. От любимого маминого места в доме остались только ободранные обои, сломанные белые книжные шкафы и паутина, которая свисает со всех углов и образует второй слой ткани поверх покрытых плесенью штор.
Даже будучи мёртвой, я не чувствую себя здесь желанной гостьей. В этой комнате всегда была какая-то аура, которая меня отталкивала.
Элла любила приходить сюда по утрам, когда мама удостаивала нас своим присутствием. Моя сестра сидела в нише у окна, смотрела на мраморный фонтан, на длинную подъездную аллею, ведущую в лес, и грелась в лучах утреннего солнца, пока училась или читала.
Я никогда не присоединялась к ней. Я только наблюдала из дверного проёма, как будто меня удерживало невидимое силовое поле. Сейчас ничего не изменилось, но это совсем другое чувство. Почти катарсическое — видеть, как остатки богоподобной жизни моей матери превращаются в мусор и разлагаются.
Мой взгляд падает на вмятину в грязном ковре, где когда-то стоял антикварный письменный стол перед картиной Гойи. Затем я смотрю на место перед столом, где произошло событие из моего первого детского воспоминания: мама ударила меня по лицу за то, что я провалила второй тест по правописанию в первом классе. Всё это здание — дом с привидениями из воспоминаний, и Линкс решил сделать его ещё хуже. Я сжимаю руки в кулаки. Я придумаю, как вытолкнуть его из окна. А если не из окна, то с крыши будет достаточно.
— Придурок, — бормочу я себе под нос.
Он не только гнался за мной. Он не только залил меня своим демоническим семенем — он дал мне вывалиться из грёбаного окна и даже не проверил, жива ли я. Он мог хотя бы поцеловать мою ранку или, на худой конец, подтянуть платье, чтобы мои сиськи не торчали на всеобщее обозрение для любого другого призрака.
Вот почему я злюсь.
Это единственная причина.
Не потому, что я отбросила все запреты и по глупости решила, что моя жизнь чудесным образом наладится и я наконец-то почувствую тепло и нежность внутри себя, как в тех дурацких романтических фильмах, которые смотрела Элла. Я подхожу к подоконнику, который так любила моя сестра. Я до сих пор помню, как утреннее солнце — словно мёд на моей коже — в те редкие моменты, когда я осмеливалась зайти так далеко в комнату. Теперь, в полумраке, я чувствую только холод. Вечно этот чёртов холод.
Мой взгляд следует за тенями, отбрасываемыми деревьями, в лес, вниз по тропинке, где покоится моё тело.
Выдохнув, я смотрю себе под ноги.
Я вру себе. Я ищу Линкса в основном потому, что… здесь слишком тихо. Стоны дома и пение птиц стали оглушающими, а когда он рядом — я снова слышу чётко.
Он не чувствует того же, что и я, и мне нужно с этим смириться. У меня был целый год, чтобы привыкнуть жить в тишине. Я должна научиться довольствоваться собственной компанией. Мёртвая, одна и пустая. Такой я была до того, как стала трупом; такой и останусь.
С этой мыслью комната внезапно становится просто комнатой. Этот дом — просто дом. Здесь всегда холодно, сколько бы слоёв одежды я ни надевала. Здесь всегда тихо, даже если я кричу до боли в горле. Вот и всё. Вот что осталось от моего существования. Я заперта в месте, где единственный человек, с которым я могу поговорить, не хочет иметь со мной ничего общего.
Есть ещё Тони — или, лучше сказать, Тидус, — но это не то же самое. Он редко бывает рядом, и разговоры с ним скорее успокаивают, чем лечат. В то время как споры с Линксом пробуждают во мне то, что, как я думала, умерло.
Когда я прохожу сквозь стены и спускаюсь по лестнице, я действительно чувствую себя призраком. Пустой оболочкой. Призрак, парящий между пространством и временем. Ничего не вижу. Не дышу. Смотрю в землю, надеясь, что она поглотит меня целиком и всё закончится.
Я снова жива и мечтаю о смерти.
Я не знаю, куда идти. У меня нет цели. Я не замечаю ни травы под ногами, ни ветра, шелестящего в листве. Я ничего не чувствую. Я потеряна. И только когда я смотрю на холмик выкопанной земли, до меня доходит. Хмурясь, я смотрю на разорванную ткань, которую вытащили из ямы, и на зияющие
