Читаем без скачивания Волк - Генри Олди

Узнав о коллантах, Н'доли в числе первых добровольцев пошла в центр «Грядущее»: пробоваться. Отец, что удивительно, молчал. Трезвый, хмурый, он проводил дочь на тестирование, не стараясь отговорить или дать ценный совет. Трижды Н'доли пыталась выйти в большое тело — и трижды останавливалась на границе перехода, не в силах сделать последний шаг. Ей рекомендовали пробовать дальше. Уверяли, что все получится, рано или поздно. Н'доли поблагодарила участников тестового колланта и покинула «Грядущее», чтобы никогда не возвращаться.

Втайне она ждала, что отец что-нибудь скажет по этому поводу. Намекнет: верно она поступила — или следовало продолжать. Папа Лусэро разочаровал дочь, не обмолвившись ни словом на заветную тему. Он даже не захотел сделать Н'доли татуировку, когда Н'доли попросила отца об услуге. Молодая вудуни слышала, что татуировки, сделанные Папой, обладают особыми, плохо объяснимыми свойствами, и втайне надеялась на чудо.

В чуде ей отказали.

На Тренг она полетела из ненависти. Помпилианскую империю Н'доли ненавидела с юных лет. Острое болезненное чувство замешивалось на личной фобии. Одни боятся пауков, другие — высоты, третьи — замкнутого пространства. Н'доли Шанвури до озноба, до дрожи в коленках боялась рабства. Временами ей снилось, как ее клеймят, превращают в живую батарейку. Утром Н'доли одолевала мигрень, яркие цвета и звуки превращали жизнь в пытку. Ненависть проложила путь исследованиям Н'доли, ненависть привела ее под начало координатора Умслы. Проект по созданию недопомпилианца требовал притока новых специалистов. Секретность проекта требовала, чтобы специалистов посвящали далеко не во все детали. Уровень допуска позволял Н'доли лишь частичную осведомленность: она полагала, что работает над созданием препарата, позволяющего сопротивляться клейму помпилианцев.

Кстати, это тоже было правдой.

Империю она ненавидела; госпожой Руф восхищалась, называя зависть восхищением; к полковнику Тумидусу была доброжелательно равнодушна. Как это уживалось вместе, Н'доли не знала. Конкретные люди и государство не сливались в ее сознании воедино. Рабство ассоциировалось с Помпилией — далекой, злобной, могущественной. Помпилия заслуживала уничтожения.

Отдельные персоны — отдельная история.

Будь Н'доли персонажем дешевой мелодрамы, голос за кадром сказал бы: «Знакомство с Марком Тумидусом перевернуло всю жизнь нашей героини…» Ох уж этот голос! Как часто он изрекает пошлые истины, всякий раз попадая пальцем в небо. Знакомство с Марком мало что изменило в жизни и душе Н'доли Шанвури. Голос добавил бы: «Страсть, вспыхнувшая в сердце пылкой вудуни…» — и снова бы, черт его дери, промахнулся. Страсть? — ничего подобного. Страсть, любовь, чувство, объяснявшее все — нет, ерунда. Н'доли плохо понимала, как назвать это. Просто она чаще, чем следовало бы, вспоминала взрывного мальчишку: курсанта, исключенного из училища из-за нее.

Ненавидя Помпилию, она казнила себя за чужую сломанную судьбу. Тот факт, что в противном случае Марк Тумидус стал бы офицером абордажной пехоты, поставляя родине пленников — будущих рабов, никак не влиял на угрызения совести. Они жили отдельно: факт и угрызения, словно бездетные супруги после развода. Они никогда не встречались. Если кто-то хочет логики и безупречных мотиваций, то Н'доли Шанвури — неподходящий объект.

— Да, я волк. Хорошо, волчонок. Виноват ли я в этом?

— Перестань вертеться. Ты чуть не сбросил меня на пол. Между прочим, твой любимый дядя прекрасно нашел выход из положения…

— Потерять себя?! Всей расе отказаться от того, что является нашей сутью? Придется вам терпеть нас такими, какие мы есть. Если есть претензии — вперед, в суд!

— Лучше в гроб…

— Куда?!

— В твой гадский «гроб». Рискну помыться, даже если мне доведется свернуть шею. Уймись, волчонок! Ненавижу обобщения в постели. Мы, мы, мы — я словно с целой империей переспала…

А может быть, жизнь Н'доли рванула под откос тогда, когда отец напился, что нормально, и сболтнул лишнего, что ненормально и даже противоестественно.

— Твой-то, — сказал Папа Лусэро. — В Крови твой-то…

И добавил:

— Вытащим — привезу тебе в подарок. Сыграете в зверя с двумя спинками…

Сперва Н'доли не поняла. В крови? Кто? Но отец снял очки, подмигнул слепым глазом, и Н'доли вопреки всякой логике догадалась, о ком идет речь. Волчонок в крови?! Примерещилась красная, дурно пахнущая лужа, в которой лежал умирающий Марк. Это ты виновата, сказал голос за кадром. Он шел не из глубин подсознания, а из живота: низкая, утробная вибрация. Конечно, ты. Мальчишка на твоей совести. Чувство вины обострилось до бритвенной хищности, полоснуло крест-накрест, и лишь потом до Н'доли дошло, что Кровь — не поток плазмы и взвешенных в ней клеток, а некая малоприятная местность.

— Где он? — вудуни вцепилась в отца. — Что с ним?!

Вытрясти из Папы Лусэро удалось немногое. Карлик и сам был не рад, что развязал язык. О Марке он узнал от полковника Тумидуса: в числе предположительно выживших после гибели корабля, ушедшего в Кровь, фигурировал племянник полковника. Сам полковник о Крови узнал от Папы Лусэро, а Папа — от Рахили Коэн. Но если по правде, никто толком ничего не знает. Плюнув на причинно-следственную связь, утонувшую в сбивчивом, пьяном монологе отца, Н'доли терзала Папу Лусэро до тех пор, пока не выяснила: коллант полковника отправляется в спасательную экспедицию.

— Новый коллант, — сказал карлик, прежде чем заснуть. — С миру по нитке. Какой дурак туда полетит доброй волей…

Утром Папа заявил, что пошутил.

— Отведи меня к полковнику, — велела Н'доли.

— Пьяный бред, — возразил Папа Лусэро. — В первый раз, что ли?

— Буду пробоваться, — ответила дочь.

— Куда?

— Это я виновата.

Все сошлось. Судьба, комплекс вины, ненависть, фобии, совесть, память — дикий, оглушающий коктейль. Под ножом хирурга-модификатора рассудок превратился в безрассудство. Есть поступки, о которых потом будешь жалеть. Если, конечно, доживешь до какого-нибудь «потом». Зная, что жизнь коротка, начинай жалеть прямо сейчас.

— Я. Виновата. Понимаешь?

— Выпей чаю, детка. Чаю с малиной, и все пройдет.

— Ананси, — впервые за много лет Н'доли назвала отца семейным, вернее, родовым прозвищем, — брось свои дурацкие штучки. Ты что, не видишь, что я боюсь? Меня трясет от страха, а тут еще ты…

— Я ничего не вижу, — буркнул карлик. — Я слепой.

Он тронул дочь за рукав:

— Собирайся, пойдем.

Чудеса, как женщины, опаздывают на свидания. Это чудо опоздало на пять лет. Н'доли вышла в большое тело с первой попытки, словно и не было прошлых неудач. По возвращении с орбиты полковник Тумидус кивнул без особого энтузиазма: мол, сойдет. Полковнику для стабильности требовался седьмой член колланта, а добровольцы не спешили штурмовать Тумидуса, предлагая свои услуги. Тем же днем Н'доли уехала в «Грядущее», втайне опасаясь упрямства начальства. Меньше всего ей хотелось объясняться с координатором Умслой. От новых впечатлений кружилась голова, все вокруг казалось нереальным, плотским, слишком вещественным, чтобы быть правдой. Откровенно говоря, Н'доли подозревала, что начни она приводить доводы, искать аргументы — и страх победит. Превратится в панику, швырнет назад, в привычное, уютное, будто домашние тапки, существование. К ее радости, координатор Умсла без возражений подписал заявление на отпуск. Похоже, Умслу предупредили: сиди тихо! Н'доли попрощалась с координатором и вышла из кабинета. В холле ее ждал майомберо Зикимо. Н'доли не сразу узнала Зикимо: вместо знаменитого халата на «орангутане» был черный траурный костюм. Молчаливый, как на похоронах, Зикимо смотрел на вудуни слезящимся взглядом брошенной собаки.

— Всего доброго, коллега, — кивнула Н'доли.

Зикимо втянул голову в плечи.

— Я скоро вернусь. Не скучайте!

— Вернитесь, — попросил Зикимо. — Пожалуйста.

Если бы кто-то, имея определенный жизненный опыт, напомнил дочери Папы Лусэро ее властность в отношениях с Марком, желание играть первую роль, делать выбор и принимать решение, а потом сказал бы, что поведение молодой вудуни меньше всего похоже на порыв влюбленной женщины, что скорее это материнский инстинкт или действия командира, чей боец по вине командования угодил в ловушку…

Нет, Н'доли не поверила бы.

— Что там? — с раздражением спросила госпожа Зеро.

Все время, пока легат излагал те жалкие крохи информации, которые ему удалось выяснить у Папы Лусэро и взбалмошной дочери антиса, лысый разговаривал по коммуникатору. Разговор шел «в одни ворота»: лысый слушал и мрачнел с каждым услышанным словом.