отче? Вы ведь знаете, о чем я.
– До этого, я думаю, дело не дойдет, мистер Ливерседж.
– Возможно, у копов другое мнение на этот счет.
Копы не знали – как не знали ни Нейтан, ни Алекс, ни любой другой человек во всем Чемптоне, кроме Дэниела, – что в прошлом у Эджи была другая работа. В молодости он участвовал в кулачных боях, а когда стал слишком стар для ринга, то устроился выбивать долги. Когда все прочие способы взыскать долг бывали испробованы, убеждать должника заплатить отправлялся Эджи. Порой, когда долг оказывался совсем уж непростителен или просрочка крайне велика, дело доходило до того, что он оказывал кредиторам особую, эксклюзивную услугу.
Для этих целей он использовал опасную бритву – отсюда и пошло его прозвище [119]. Эджи прибывал на место, исполнял все как договаривались, забирал деньги и незамеченным возвращался домой. Он расценивал это исключительно как профессиональную услугу для серьезных клиентов, не испытывая никаких злых чувств по отношению к жертвам и не ища скандальной славы. Он уже давно оставил эту работу и устроился в Чемптон, как в свое время сделали и его отец с дедом. С возрастом он не то чтобы смягчился, но уже не искал неприятностей на свою голову и внуку желал более легкой судьбы. Он беспокоился, что не сумел должным образом воспитать сына, но с этим ничего поделать не мог, а потому бросил все силы на то, чтобы позаботиться о Нейтане: присматривал за ним, наставлял на путь истинный и, главное, старался уберечь от опасности.
– Вот чему учит нас жизнь, мистер Ливерседж: невозможно вечно скрываться от последствий наших поступков. Вам так не кажется?
– Это вам так кажется, отче. Такая уж у вас работа. У меня работа совсем-совсем другая.
– Разве не ваша работа – заботиться о Нейтане?
– Конечно. Я это и делаю.
– Ну что ж. Спасибо вам за чай, мистер Ливерседж. Вы ведь скажете мне, если вам понадобится помощь? Или если услышите о чем-то, что вызовет у вас подозрения…
– Кланяйтесь от меня вашей матушке. Как только погода наладится, пошлю к вам парня покрасить забор.
Эджи проводил Дэниела и крепко запер за ним дверь. Уходя, Дэниел обратил внимание на поток теплого воздуха, словно кто-то открыл дверцу духовки, и ощутил запах горящих шин – этот запах часто висел над домом Эджи, как запах свежего хлеба над пекарней. Что-то горело в одной из тех бочек из-под масла, в которых Эджи и Нейтан обычно жгли старые деревяшки, крысиные трупики, легко воспламеняемые останки тракторов и всю ту ненужную и неописуемую рухлядь, которая скапливалась в результате их повседневной деятельности. Этот запах напомнил Дэниелу, что в первом приходе, где он служил, был крематорий и, когда начало умирать первое поколение индийских мигрантов, там стали устраивать индуистские похороны. Религия мигрантов требовала, чтобы родственники наблюдали за сожжением тела, – отсюда все эти костры на берегах Ганга, – но английские законы такого не позволяли, и потому родные покойного просто стояли рядом с крематорием и внимательно смотрели на трубу, пытаясь разглядеть, как душа переходит в состояние мукти. Однако их неизменно ждало разочарование: крематории работали, не выделяя дыма. Тогда, договорившись с администрацией, в гроб стали класть старую шину, чтобы добиться нужного эффекта. «Non habemus Papam» [120], думал Дэниел каждый раз, глядя на черный дым, поднимающийся из трубы, и вдыхая омерзительный запах.
По дороге домой он зашел на почту. Делая пометки на полях «После добродетели» [121] – ученого труда, на который почти через десятилетие после публикации наконец обратил внимание его богословский кружок, он заметил, что у него поистерся ластик (так же как поистерлась острота мысли профессора Макинтайра в рассуждениях о воплощении). Ластики – его любимые «Фабер-Кастелл» без латекса, не пачкавшие бумагу, – миссис Брейнс держала в отдельном ящике вместе с игральными картами и свечками для торта: спрос на них был небольшой, но постоянный.
У прилавка Дэниел обнаружил малое собрание приходского парламента: Маргарет Портеус, Анну Доллингер и возвышающегося над ними Боба Эчерча. Как только он вошел, все замолчали.
– Доброе утро, леди. И Боб, – сказал Дэниел.
– Вам на почту или в магазин? – спросила миссис Брейнс.
– Я не хотел вас прерывать…
– А вы и не прервали. Мы тут просто покупочки выбирали.
Маргарет поморщилась, услышав эту уменьшительную форму.
– Я в магазин, миссис Брейнс. Дайте мне, пожалуйста, ластик.
Он никогда не называл ластик резинкой, чтобы не вызвать ненужного веселья. Вряд ли, впрочем, именно эта публика стала бы смеяться, но все же один навык все священники приобретают почти сразу по вступлении в сан: никогда не давать повода для насмешек.
Миссис Брейнс отправилась за ластиком, а Маргарет сказала:
– Вы немного разминулись с вашим братом, ректор.
– С моим братом?
– Да, он заскочил сюда за сигаретами. Рассказал нам, что играет священника в новом сериале, а вы ему помогаете. – Дэниел нахмурился. – Подсматривает за вами, чтобы сыграть правдоподобнее, да?
– Да.
– А вы разве не знали, что он приехал?
На мгновение Дэниел растерялся – вдруг они правда договорились, а он забыл. Но нет, исключено: он не мог согласиться на то, чтобы Тео приехал в такое время.
– Нет, – сказал он, – не знал.
– А ваша мама знала, – сказала Анна Доллингер. – Она сюда заходила на днях и упомянула об этом в разговоре.
Миссис Брейнс вернулась с ластиком.
– Да, она вчера заходила, покупала его любимые батончики.
– Его любимые батончики?
– Ну да. «Юнайтед». – Она положила ластик в полиэтиленовый пакетик. – С вас семьдесят пять пенсов. Что-нибудь еще?
– Нет, спасибо, миссис Брейнс.
Любимыми батончиками Тео были вовсе не «Юнайтед», а «Клаб Фрут», но в магазине у миссис Брейнс их не водилось: там продавали только «Юнайтед», «Кит-Кат» и «Пингвин». Наверное, Одри сказала, что Тео любит батончики «Юнайтед», чтобы был повод упомянуть о его приезде.
– Ваш брат очень серьезно подходит к делу, ректор, – заметил Боб. – Кажется, это называется «метод» [122]? Принцип актерского мастерства, когда надо почувствовать себя в шкуре своего героя. Наверное, это все равно что проживать несколько жизней.
– Мы все проживаем несколько жизней, – сказала Маргарет. – Человек за свою жизнь примеряет на себя множество ролей, ведь правда, ректор?
– Если верить Шекспиру, то да. «У них свои есть выходы, уходы…» [123] Но мне пора.
– Ректор, – сказала Анна Доллингер, – мы же еще увидимся вечером?
– Вечером?
– Да, у нас ведь в семь часов собрание по поводу цветочного фестиваля. Или вы забыли?
– Я и правда забыл. Но разве можно его сейчас проводить?
– А почему нет?
– Насколько я помню, на этом собрании планировалось заслушать доклад Энтони о скамьях.
