что-то сделать... и теперь любое её слово звучит как недоразумение, как помеха.
Она опустила телефон не сразу, будто всё ещё удерживала в руке возможность вернуть разговор назад, исправить интонацию, подобрать другие слова, которые не будут отталкивать, но тишина оставалась такой же плотной и окончательной, и от этого внутри постепенно разливалось странное чувство — не сразу боль, а сначала растерянность, как если бы привычная опора на понимание вещей просто исчезла на секунду и не вернулась. Авигея стояла неподвижно, глядя в одну точку, и пыталась собрать в голове произошедшее в цельную картину, но оно распадалось на отдельные фрагменты: голос, резкий ответ, обрыв фразы, короткое «не звоните больше». Всё это не складывалось в привычную логику, потому что в её понимании она не ошиблась — ощущение было слишком ясным, слишком отчётливым, чтобы быть случайностью, и именно поэтому отказ принять это ощущение сейчас ударил сильнее, чем сам разговор.
Она медленно провела ладонью по лицу, как будто могла стереть с себя это состояние, но легче не становилось, наоборот, появлялось неприятное чувство, что её как будто не просто не услышали — её заранее исключили из возможности быть правой. И это было новым: раньше она сомневалась сама, теперь сомневались в ней. Максим стоял рядом, сначала молча, потом чуть переместился, будто не знал, куда себя деть в этой паузе. Он смотрел на неё уже иначе — без прежнего доверия, которое ещё было утром, и без уверенности, с которой согласился помочь. В его взгляде появилось осторожное сомнение, не грубое и не обвиняющее, но ощутимое: он уже не был так уверен, что это действительно можно исправить или даже правильно понять.
Он тихо спросил что-то вроде того, стоило ли им вообще пытаться, не слишком ли это всё… зыбко, и не перегнули ли они границу, вмешавшись в чужую притупленную боль. И в этом вопросе не было давления — только растерянность человека, который тоже оказался втянут в ситуацию, где нет привычных ориентиров. Авигея не ответила сразу, слова не находились, потому что появилось вязкое ощущение провала, как будто она сделала шаг вперёд и обнаружила, что под ногой нет продолжения. И вместе с этим появилось не сомнение в способности помочь, а более тяжёлое чувство — что даже если она видит больше, чем остальные, этого недостаточно, чтобы что-то изменить, а главное — до конца понять.
Глава 15
Вероника лихорадочно соображала.
Они едут в аэропорт, затем, скорее всего, куда-то из страны... так как он бежит от неприятностей. И пока она находится на своей территории, по дороге в аэропорт, у неё единственный шанс что-то предпринять для своего спасения. В другой стране такой возможности не будет. Голова болела безбожно, думать было тяжело, но одна идея всё-таки появилась. Она повернулась к своему мучителю и стараясь говорить спокойно, произнесла:
— Пожалуйста, можно мне в аптеку... Очень болит голова. Просто... нет сил терпеть. — Вероника постаралась улыбнуться, но получилась вымученная гримаса.
Мужчина посмотрел на неё, потом оглянулся назад, и наконец нехотя процедил:
— Потерпи, дорогая, скоро будем на месте. В аэропорту есть аптечный киоск, там куплю тебе лекарство.
Он растянул губы в подобие улыбки. Вероника закрыла глаза, от отчаяния и нелепости всей ситуации, хотелось плакать, кричать, а ещё... прямо-таки убить этого ненавистного человека. Она отвернулась к окну. Город постепенно оставался позади, такси приближалось к выезду на главное шоссе. Вероника понимала, что ещё немного и шанса сбежать не останется, поэтому она предприняла последнюю попытку.
— Попроси остановиться... Меня тошнит... Я сейчас... — она не договорила и закрыла ладошкой рот.
Мужчина запаниковал и крикнул таксисту, чтобы тот остановил машину. Как только она смогла открыть дверь и ступила ногой на почву, сразу же побежала. Её так называемый новый муж, на несколько секунд растерялся, потом, чертыхаясь, выбрался из машины и бросился следом за ней. Она бежала, не разбирая дороги, просто подальше от этой машины и от него самого. Вероника не оглядывалась назад, она старалась бежать изо всех сил.
Вениамин, так на самом деле звали мужчину, был поражён поведением, как он считал, своей покорной жены. В определённых кругах, он был известен, как Призрак. Его боялись, перед ним замирали, это прозвище произносили шёпотом. Она что, потеряла страх? Он остановился и показал таксисту подъехать, чтобы догнать беглянку на машине. Так как разного рода строения почти закончились, а на открытой местности далеко не убежишь и не спрячешься. Когда он сел в машину, Вероника уже довольно далеко успела отдалиться. Она бежала быстро, и на мгновение он даже решил, что упустит её.
— За ней! — коротко бросил он таксисту и положил крупную купюру так, чтобы тот видел.
Водитель кивнул и резко тронулся с места. Веронике оставалось около сотни метров до заправки, когда она услышала сигнал клаксона за спиной, а потом машина с этим чудовищем перегородила ей путь. Она хотела перебежать на другую сторону шоссе и ей уже почти удалось ловко обойти машину сзади, как на её запястье стальной хваткой сомкнулась рука Вениамина.
— Попалась, — прохрипел он и с размаха влепил ей оплеуху, потом ещё одну.
— Сбежать решила? — прошипел Вениамин. — Я тебе неоднократно говорил, что живой от меня ты никогда не уйдёшь.
Вероника задохнулась от внезапной боли. В голове, казалось, взорвалась граната, в глазах потемнело и она почти упала, но сильные руки Вениамина ловко подхватили её и через несколько секунд они снова ехали к назначенному месту. Она хотела сказать, что она не Аглая, что произошла чудовищная ошибка, но он так сильно, до хруста, сжал её руку, что она только вскрикнула и затихла.
— Закрой свой рот, и не открывай, пока я не разрешу, ты поняла меня? — он сильнее сжал её пальцы. — Я спросил, ты меня поняла?
Вероника почти потеряла сознание от боли и её действительно уже тошнило, но она судорожно кивнула. Когда её, всё ещё оглушённую после удара, практически затолкнули обратно в машину, Вениамин уже не выглядел растерянным — напротив, его лицо стало холодным, сосредоточенным, как у человека, который наконец принял решение и больше не собирается допускать ошибок. Он достал телефон, говорил коротко, вполголоса, почти не шевеля губами, и от этого становилось только тревожнее — ни лишних слов, ни объяснений, только координаты, несколько отрывистых фраз и сухое:
— Еду, ждите.
Вероника не слышала смысла, лишь отдельные звуки, которые не складывались в понятную речь, но интонация была ясна — её судьба только что перешла ещё в чьи-то руки.
