Добрый, чуточку растерянный взгляд мужа стал последней каплей, переполнившей чашу Вериной стойкости. Упав в объятья Владимира, она разрыдалась столь громко и отчаянно, что тот не на шутку перепугался, не зная, что и предположить. Должно быть, Владимир решил, что слезы жены вызваны беременностью, потому что не приставал с расспросами ни в тот вечер, ни на следующий день, за что Вера была ему очень благодарна. «Nemo omnia potest scire», говорили древние римляне, никто не может знать все. Залог если не счастья, то хотя бы домашнего спокойствия в том, чтобы каждый из супругов не стремился узнать больше того, что ему положено знать. Вера давно это усвоила. След от веревки она тщательно пудрила до тех пор, пока он не прошел совсем, а сверху повязывала шарф, жалуясь на то, что немного застудила горло. Владимир так ничего и не заметил.
20
«Как нам стало известно, на днях в Центральном полицейском приемном покое для душевнобольных повесился бывший директор Научного отдела Акционерного общества «А. Ханжонков и К°» Бачманов, арестованный по обвинению в убийстве троих человек. Один из служащих приемного покоя, пожелавший сохранить свое имя в тайне, рассказал, что Бачманов, проявлявший явные признаки психического расстройства, содержался под особым наблюдением, но это не помешало ему сплести из исподнего веревку и повеситься на ней».
Ежедневная газета «Московский листок», 3 апреля 1913 года
Пожалуй, ничего в жизни Вера не боялась так сильно, как увидеть себя на экране. Увидеть в настоящем кинотеатре, а не в домашней обстановке киноателье, там, где в зале сидят зрители, а не коллеги-киношники. С коллегами все просто, похвала или ругань в этом мирке определяются не качеством работы, а личными отношениями. Те, с кем ты ладишь, тебя хвалят, а недоброжелатели презрительно кривят губы и говорят «фи!» тонким противным голосом. Может критиковать во время съемок режиссер, может сделать замечание кто-то из более опытных коллег, сам Ханжонков, просматривая готовую картину, может велеть переснять сцену или убрать ее. Но если уж прозвучало благословляющее «В прокат!», то больше критиковать нельзя. Работа большой группы людей одобрена и представляется на суд зрителей. Теперь слово за ними.
— Да не изводите вы себя так, Вера Васильевна! — успокаивал Чардынин. — Коли уж в себе сомневаетесь, так мне поверьте, моему опыту, моему чутью. Уверяю вас, что с обеими нашими картинами все будет в порядке. Вот увидите! Готов побиться о заклад!
— Каковы ставки? — вывернулся откуда-то юрким вьюном Аркадин-Чарский, обожавший всяческие пари. — И на что спорим? На аншлаги или на провал?
— Типун вам на язык, Петр Петрович! — Чардынин погрозил актеру кулаком. — На аншлаг, разумеется! А ставка у меня всегда одна, честная — рубль против рубля, червонец против червонца.
— Пусть так, — согласился Аркадин-Чарский, и они начали обстоятельно обсуждать условия.
Вера поспешила отойти в сторону. Ей невозможно было этого видеть. Тут, можно сказать, вся жизнь решается, а у них пари. На четвертную! Да хоть на сто рублей, все равно несообразно…
— Чем ближе Пасха, тем веселее лица, а у вас, Вера Васильевна, все наоборот, — сказал Ханжонков. — Если не знать всех обстоятельств, то можно решить, что вас ждет смертная казнь, а не дебют на экране. Не волнуйтесь, все будет хорошо. Кстати, у вас имение есть?
— Нет и никогда не было, — ответила Вера, совершенно не удивляясь вопросу, потому что человека, пребывающего в столь взвинченном состоянии, ничто удивить не способно.
— Жаль, — констатировал Ханжонков. — А то бы уехали туда на недельку, побродили бы по тропинкам-дорожкам вдали от шума городского, полюбовались бы пробуждением природы. Смена обстановки хорошо отвлекает от всякого рода печальных дум.
Вера взглядом выразила, что от ее дум никакая смена обстановки отвлечь не сможет.
— Коньяк тоже помогает, — продолжал советовать Ханжонков. — В умеренных, разумеется, дозах. А то…
Договаривать он не стал, и так было ясно, что подразумевается Джанковская, устроившая на прошлой неделе в подпитии безобразный скандал в Большом павильоне. Узнав о том, что главная роль в «Кровавой славе», роль, которую Джанковская почему-то считала своей, досталась Анчаровой, Елена Львовна как следует «полечила нервы» сначала ликером в компании Амалии Густавовны, а потом коньячком, который всегда имел при себе Заржицкий, и решила высказать «негодяям и подлецам» правду в глаза. Высказывание сопровождалось опрокидыванием декораций и двумя неудавшимися, к счастью, попытками вцепиться в волосы Анчаровой. Под горячую руку попало и Дидерихсу, которому предстояло играть в «Славе» в паре с Анчаровой. «И ты, Брут! — вопила Елена Львовна, то заламывая руки, то делая ими хищные жесты в сторону красного как рак любовника. — В вечной любви клялся! Ноги целовал! И предал!!!» Сиверскому, сунувшемуся было гасить страсти, тоже досталось. Джанковская назвала, точнее обозвала, его «гофером[119] кинематографа» и «бледной тенью Сатаны». Под Сатаной, разумеется, подразумевался Ханжонков. То был очень смелый выпад, потому что всем было хорошо известно, насколько Александр Алексеевич не любил нелестных отзывов о своей персоне. Но Джанковской уже было все равно, она, что называется, закусила удила и понеслась, не разбирая дороги. Положение спас Мусинский. Верно оценив состояние актрисы и поняв, что уговоры и прочие способы внушения бесполезны, он схватил визжащую скандалистку в охапку и уволок вниз, в свою мастерскую, где сразу же поднес ей полстакана коньяку. Джанковская выпила коньяк залпом и тут же заснула. Не церемонясь, Мусинский взвалил ее на плечо, словно мешок, и отнес в костюмерную, где передал на попечение Галины Мироновны, совершенно не обрадовавшейся свалившейся на нее обузе. Назавтра Джанковская рыдала в кабинете Ханжонкова. Вымолив прощение, она ходила по ателье тусклой изломанной тенью, шарахаясь ото всех и ни с кем не разговаривая.
— У меня для вас припасен один сюрприз. — Ханжонков хитро прищурился и посмотрел на Веру так, словно решал, достойна ли она сюрприза. — Пьеса из кинематографической жизни. Известный сценарист и его жена, начинающая актриса. Любовь, интрига, кинематограф — вот три составляющие успеха. Главную роль я хочу отдать вам. Я уже и название придумал: «Королева экрана»! Вам нравится?
«Какая я королева? — усмехнулась про себя Вера. — Смеется он, что ли? Своеобразное, однако, понимание деликатности…»
У Владимира с деликатностью обстояло еще хуже. Он вбил себе в голову, что надо идти смотреть Верин «триумф» «всем вместе», то есть пригласить с собой Верину родню — мать, сестер Надюшу и Сонечку, а также тетю Лену. Вера несколько раз говорила, что о триумфе и речи быть не может (хорошо бы без скандала обошлось, а то еще потребуют зрители вернуть деньги за билеты, как это иногда бывает), что «табором» в кино ходить не принято и что она обе свои картины видела несколько раз и больше смотреть не намерена. Но Владимир так и не отступился. Триумф! И непременно всем вместе! Вера всерьез опасалась, что муж пригласит половину Автомобильного общества и еще коллег-адвокатов в придачу, с него станется. Сама она, конечно же, собиралась побывать на премьерах, но инкогнито и в одиночестве. В одиночестве позор не так болезненно ранит. Триумф? Ах, если бы…
— Есть превратности судьбы, Вера Васильевна, а есть банальности, — многозначительно сказал ей гардеробщик. — Через год станете вспоминать и смеяться.
— Да, стану, — согласилась Вера, думая, что непременно станет смеяться над своей былой наивностью, не все же о погубленных мечтах рыдать, надо бы иногда и посмеяться…
— Что с вами, дорогая моя?! — притворно сокрушалась Анчарова. — Под глазами круги и талия поплыла… Вы, должно быть, нервничаете и оттого много едите? Не переживайте, вам не стоит переживать по поводу своих ролей.
«Вас все равно никто не заметит и не запомнит», — договаривала она взглядом и препротивно улыбалась.
— Стоит ли мне переживать?! — как можно веселее отвечала Вера, вкладывая в эти слова противоположный смысл.
Владимир как-то рассказывал, что у китайцев есть такая разновидность борьбы, при которой не столько принято нападать, сколько оборачивать силу нападающего противника против него самого. Нечто подобное Вера использовала в словесных стычках с Анчаровой.
Правильнее всех вела себя тетя Лена. Будучи актрисой, она прекрасно понимала Верино состояние и столь же прекрасно понимала бесполезность уговоров «не волноваться». Сама до сих пор волновалась перед каждым выходом на сцену. Скажи кому, что актриса Лешковская волнуется, выходя к зрителям, так ведь не поверят. Это зрители волнуются, когда видят Лешковскую, да так, что могут начать аплодировать посреди действия, как в цирке.
