подозрительное затишье. Вчера в газете опубликована замечательная, по-прежнему хитрая речь Черчилля, в которой он говорит, что Гитлер усиленно готовится к 3‑му наступлению против России и что союзники в 1943 г. должны большую часть бремени снять с России и предпринять самые решительные и скорейшие меры против планов ефрейтора Гитлера.
Сегодня ночь дежурил. Ужасно перемерз. Днем отдыхал и мало что сделал. Думаю поработать вечером.
Все думаю о письме Тамары. В конце концов, она хочет, чтобы я возвратился с войны и жил с ней. Других выводов я не мог сделать. Но я так, очевидно, и останусь страдающим человеком. Тамару Михайловну я бросить не могу. Я дал слово жить с ней. И будет преступно не сделать этого, потому что она осталась с моим сыном и сохранила ему жизнь. Потом, Тамара Михайловна меня любить будет сильнее, чем Тамара Андреевна, и жить с нею будет проще и легче. Я уже потухающий вулкан, а Тамара Андреевна требует и будет требовать вечного горения. Потом эти ее вечные капризы. А может, я ошибаюсь? Во всяком случае, я должен ответить ей отрицательно.
25 мая [1943 г.]
Вчера вечером приезжала кинопередвижка Дома Красной Армии. Была лекция и показаны кинокартины: Журнал № 8137 и «Котовский»138. И лекция, и кино очень хороши.
Получил из дому от Тамары письмо от 12 мая. Оно меня расстроило. Ей не нравятся мои описательные письма, ей хочется, чтобы я объяснялся ей в любви. Написал ей ответ. Вечером решил написать еще. Вот отрывки из письма:
Темный и холодный вечер. Сыро, мрачный, как могила, блиндаж. Ящик вместо письменного стола. Коптилка, сделанная из немецкого патрона от противотанкового ружья, слабо освещающая этот листок бумаги. Черные тени. Резкий запах портянок и спящих товарищей, вернувшихся со смены. А на поверхности, впереди, артиллерийская канонада и взрывы авиационных бомб. На мой стол и за воротник валится с потолка земля. Я сижу в шинели и пишу эти строчки. Вот картина моего сегодняшнего вечера. Вдобавок чертовски хочется есть.
Я все это сопоставляю с картинами довоенной жизни, и ненавистью наливается сердце «к бесноватому фюреру» – Гитлеру, этому «обер-тюремщику Европы» и его озверелой и одичавшей армии, разрушившей нашу светлую жизнь.
Вот сейчас над головой, словно коршун, кружится нагруженный бомбами воздушный пират, выискивая место, куда сбросить свой смертоносный груз. Возможно, он сбросит над блиндажом, и тогда через минуту не будет ни меня, ни этих записок.
Месть и ненависть – вот наши чувства. Подготовка к предстоящим боям, где нужно, не жалея жизни, уничтожать, как саранчу, своих поработителей и отвоевать право на спокойную и свободную жизнь, если не для себя, то для тебя, для Юры и для миллионов людей, подобных вам.
26 мая 1943 г.
Утро. Ветер утих. Из многочисленных облаков временами пробивается солнце. Свежо. Я уже проделал порядочную прогулку за хлебом.
Всю ночь свирепствовал холодный ветер. Я спал обувшись и мерз. Снились плохие сны: женщины и ямы, между которыми я ходил, боясь свалиться в грязь и грязную воду.
Всю ночь бомбили самолеты, и грохотала артиллерия. На рассвете часа два стоял беспрерывный артиллерийский гул, не прекращавшийся ни на секунду, летали на передовую большие соединения наших самолетов. Сегодня снова началось наступление, говорят, окончательное на нашем фронте. Затем минут на 30 артиллерия утихла – очевидно, войска пошли на штурм. А сейчас вновь беспрерывно грохочет артиллерия и летят наши самолеты. Уже разыгралось несколько воздушных боев.
Вчера закончил второе письмо домой, Тамаре. Сегодня отослал его, забыв записать в дневнике интересные рассуждения из него. Жаль, если этого письма Тамара не получит или не сохранит его. Никитин понес письма. Сейчас приходил майор и вызывал меня. Вернется Никитин, сейчас же пойду, хотя время завтракать.
Еще не завтракал. По заданию майора в автомастерских проводил митинг – читал обращение Военсовета Северо-Кавказского фронта. Об исполнении доложил подполковнику, т. к. майора не было. В обращении говорится: «Войска нашего фронта переходят в наступление, чтобы покончить с немцами на Кубани. … Морем нашего огня с земли и воздуха, всей силой железных наших рядов ударим на гадов. … Устроим немцам на Кубани второй Сталинград! Кубань была и будет нашей, советской. … На фронте, известное дело, – сейчас в тылу, а через час – в огне и дыму».
27 мая 1943 г.
Мне снился плохой сон. Будто я делал не то гроб для себя, не то какой-то ящик для своих ног. Потом медсестры надевали на меня новое белье и кормили яйцами всмятку. Под впечатлением этого сна я плохо себя чувствовал. Но сейчас я настроен хорошо, несмотря на то что у меня болит голова, а на дворе сильный ветер – норд-ост и ломит колени.
Я сегодня написал письмо Тамаре Андреевне, в котором в мягкой форме рассказал ей о том, что у меня есть обязанности мужа и отца, которые я должен честно соблюдать после войны. Письмо разное по стилю. Первая часть игриво-лирическая, где я подверг критике ее письмо, вторая – грустно-лирическая.
После письма я выполнил массу текущей работы. У меня все было готово к приезду майора из Краснодара.
Он уже все подписал и угостил меня черешнями, которых привез из Краснодара кг. 30. Я взял себе гр. 200 и поделился ими с товарищами.
На фронте чувствуются определенные успехи. Еще нет официальных сводок, но видно, что артиллерия наша продвинулась, и раскаты ее раздаются где-то за горизонтом. Говорят, основные силы двинуты на правый фланг – на Киевскую, Варениковскую, Темрюк. Наша армия на левом фланге (Новороссийское направление) выполняет роль сковывающей группы. Говорят, что и здесь занято не то 5, не то 7 населенных пунктов.
Ведут много обросших, черных и грязных пленных – волосатых фрицев и цыганообразных румын. Ночью румыны охотно сдаются в плен целыми группами.
С полчаса наблюдал за пленными. Здесь рядом с нами их временный ночлег. Их здесь человек 150. Еще ведут 1500 человек. Румыны отдельно расположились, немцы отдельно. Есть французы, поляки, венгры. Все или очень молодые – безусые юноши, или очень старые. Я беседовал с переводчиком Граймером, который допрашивает пленных. Почти все они попали на фронт по тотальной мобилизации. Это или учащиеся, или квалифицированные рабочие и служащие, ранее пользовавшиеся бронью.
Как они попали в плен?
«Огонь русской артиллерии был так страшен, что мы не могли поднять головы, и русские солдаты забрали нас, как цыплят» – вот что обычно отвечают пленные. И не удивительно.
