Эта красная печать производила на него впечатление пятна крови.
Как вообще все люди, обреченные на частое одиночество, он говорил сам с собой:
— Неужели призрак прошлого всегда будет преследовать меня, и одно преступление будет влечь за собой другое, и так без конца?! Неужели необходимо, чтобы и без того уже столь тяжелая цепь, привязывающая меня к жизни, стала еще тяжелее? Нет, это уж слишком! Можно подумать, что все на свете сговорились, чтобы вечно напоминать мне о моем бесчестье… Все! Даже этот мальчик, который теперь, быть может, станет покойником там, наверху…
«Какой страшный урок!.. У него есть знамя! Есть национальная эмблема, которую он любит и чтит… и то, что называется честью, заставляет усиленно биться его сердце!
Да, и я был когда-то таким, и у меня была вера во все прекрасное, как у него и у этого Андре, благородная натура которого мне и по сей час, несмотря ни на что, глубоко симпатична. Но все эти „люди чести“ как будто нарочно сговорились заставлять меня еще глубже, еще мучительнее сознавать свое падение и свой позор.
Довольно! Надо с этим покончить! Пустить себе пулю в лоб?! Минута — и череп разлетится на куски, и все будет кончено… Затем вечное, полное забвение, вечная нирвана!..
Смелей!.. Ах, да разве я боюсь смерти?»
Он схватил револьвер и приставил дуло ко лбу, собираясь уже нажать на курок, как вдруг взгляд его случайно упал на детский портрет прелестной девочки лет десяти, улыбавшейся ему из золотой рамки.
Он выпустил оружие из рук и страстно воскликнул:
— Мэдж, дочь моя! Дорогая моя маленькая Мэдж!.. Моя смерть была бы твоим позором! Прости меня, дитя мое!.. Я не имею права сбросить с себя бремя жизни. Они, эти негодяи, тобою держат меня в руках! Но пусть так! Пусть бесчестье твоего отца навсегда останется неизвестным, только бы ты была счастлива, хотя бы этой страшной ценой.
Да, только для того, чтобы спасти твою драгоценную жизнь и счастье, я стал тем, что есть… Быть может, было бы лучше, если бы ты умерла, бедное дитя… Но есть жертвы, которые свыше человеческих сил.
— Мэдж, дочь моя! Дорогая моя маленькая Мэдж!..
Но довольно! Я, кажется, расчувствовался. Что бы сказали про меня эти ребята, там, наверху, если бы теперь увидели меня! «Вы разнервничались, мой милейший… Вам надо лечиться… Вы хороший, опытный моряк, но всем своим умом вы обязаны вашим учителям, вашим хозяевам! Да, у вас есть грозные и ужасные хозяева!.. Ну, так что же?! Я к вашим услугам, господа!» — закончил он, и лицо его с изумительной быстротой приняло вновь обычное, беспощадно-насмешливое выражение.
«Посмотрим, какой у нас сегодня пароль. Какие предстоят дела? Да… еще одна казнь. Этот пароход, который я должен встретить в этих местах, будет, вероятно…»
Он не договорил, взял со стола конверт с красной печатью и ровным, отчетливым голосом прочел надпись на нем: «Командир Флаксхан ознакомится с содержанием этой депеши под 33° южной широты и 45° восточной долготы. Он будет в точности сообразовываться в своих действиях с предписаниями, которые будут заключаться в ней».
— Да, да, мне известна эта формула!
В тот момент, когда он хотел вскрыть пакет, сверху до него донеслось громогласное «ура!» экипажа, приветствовавшее падение двух тел на дощатый настил палубы и заставившее его слегка вздрогнуть.
— Ах да, я и забыл. Надо пойти посмотреть. Этот мальчуган интересует меня. Бедняга… вероятно, он изрублен на куски!
Капитан открыл дверь своей каюты и вышел на палубу. Лицо его было, как всегда, бесстрастно и холодно; ни один мускул не дрогнул при виде ужасного зрелища, представившегося его глазам.
Немец в жесточайших конвульсиях испустил с хрипом последнее дыхание на палубе, залитой кровью, как пол бойни. Палаш мальчугана пронзил его насквозь, пройдя под грудной клеткой — конец его торчал из спины у самого позвоночника.
Фрике, едва держась на ногах, стоял пришибленный и удрученный. Он был обязан своей жизнью исключительно только своей невероятной смелости. Устремившись вперед с силой пушенного мяча в тот момент, когда удар должен был прийтись ему по голове, он проскользнул под палашом немца, причем острие его палаша вонзилось в грудь противника, который сам всей тяжестью своего тела, подавшегося вперед по инерции удара, насадился на оружие маленького француза и повалился на него, увлекая и его с собой.
Умирающего тотчас же подняли на носилки и унесли в лазарет. Врач («Джордж Вашингтон», будучи простым коммерческим судном, тем не менее имел на борту настоящего, сведущего врача-хирурга) только покачал головой при виде раненого и спустя несколько секунд констатировал его смерть.
Десятка два ведер воды, вылитых на палубу, да с десяток усердных швабр в четверть часа уничтожили все следы происшествия. Маленький негритенок и плакал, и смеялся, приплясывая и обнимая Фрике, который по-прежнему оставался удручен, несмотря на веселые приветствия и поздравления всего экипажа.
Голос капитана заставил его вздрогнуть.
— Ну что же, мальчуган? Что означает этот мрачный вид?
— Капитан, — отозвался глухим голосом молодой матрос, — ведь я убил человека!
— Вы убили человека? Ну так что из того? Ведь вы, черт возьми, не для того, полагаю, дрались, чтобы разводить сантименты… Вы — лихой парень и как следует распороли брюхо Фрицу! Ведь вы у нас были прикомандированным, а теперь я делаю вас матросом первого разряда! Ну а теперь пусть все веселятся!.. Сегодня выдать всем двойную порцию джина!
— Гип! Гип! Ур-ра! — заревел экипаж.
Между тем судно, распустив все паруса, продолжало идти по направлению к южному побережью Бразилии.
Настала ночь, одна из тех тихих ночей, ясных и спокойных, какими так дорожат моряки под тропиками. Тогда они хоть могут наконец отдохнуть от удушливой жары, томящей их в течение всего дня.
Вопреки общему морскому регламенту на судне почему-то не зажигали установленных огней. Без сомнения, у капитана были на то свои причины. Вдруг на краю темного горизонта, там, где черный небосклон сливался с невидимой линией моря, появился под штирбортом, то есть правым бортом, сноп световых лучей, который поднялся высоко-высоко и наконец рассыпался сотнями многоцветных искр.
В море всякое непредвиденное явление имеет особое значение. Даже пустяшный инцидент может повлечь за собой самые серьезные последствия. Поэтому ничто не должно пройти незамеченным для вахтенного офицера или матроса. На вахту всецело ложится ответственность за весь этот сложный организм, именуемый судном, со всем его инвентарем и персоналом.
