— Дорогая моя, господин де Бражелон не единственный интересный мужчина. Господин де Гиш, например, не уступит ему.
— На сегодняшнем балу он не имел успеха, — сказала Монтале, — принцесса не удостоила его ни единым взглядом.
— Вот господин де Сент-Эньян, тот блистал; я уверена, что многие из женщин, видевших, как он танцевал, не скоро его забудут. Не правда ли, Лавальер?
— Почему вы спрашиваете меня? Я его не видела и не знаю.
— Нечего хвастаться своей добродетелью! Есть же у вас глаза!
— Зрение у меня прекрасное.
— Значит, вы сегодня вечером видели всех наших танцоров?
— Да, почти.
— Это «почти» звучит не очень любезно для них.
— Что делать!
— Кого же из всех этих кавалеров, которых вы видели, вы предпочитаете?
— Да, — подхватила Монтале, — господина де Сент-Эньяна, господина де Гиша, господина…
— Никого, все одинаково хороши.
— Неужели в этом блестящем собрании, в этом первом в мире дворе вам никто не понравился?
— Я вовсе этого не говорю.
— Так поделитесь с нами. Назовите ваш идеал.
— Какой же идеал?
— Значит, он все-таки есть?
— Право, — воскликнула выведенная из терпения Лавальер, — я решительно не понимаю вас. Ведь и у вас есть сердце, как у меня, и есть глаза, и вдруг вы говорите о господине де Гише, о господине де Сент-Эньяне, еще о ком-то, когда на балу был король.
Эти слова, произнесенные быстро, взволнованно и страстно, вызвали такое удивление обеих подруг, что Лавальер сама испугалась того, что сказала.
— Король! — вскричали в один голос Монтале и Атенаис.
Луиза закрыла лицо руками и опустила голову.
— Да, да! Король! — прошептала она. — Разве, по-вашему, кто-нибудь может сравниться с королем!
— Пожалуй, вы были правы, мадемуазель, когда сказали, что у вас превосходное зрение; вы видите далеко, даже слишком далеко. Только, увы, король не из тех людей, на которых могут останавливаться наши жалкие взоры.
— Вы правы, вы правы! — вскричала Луиза. — Не все глаза могут безопасно смотреть на солнце; но я все-таки взгляну на него, хотя бы оно и ослепило меня.
В ту же минуту, словно в ответ на эти слова, раздался шорох листвы и шелест шелка за соседним кустом.
Фрейлины в испуге вскочили. Они отчетливо видели, как закачались ветки, но не разглядели, кто тронул их.
— Ах, это, наверное, волк или кабан! — перепугалась Монтале. — Бежим, бежим скорее!
И все три в неописуемом страхе бросились бегом в первую попавшуюся аллею и перевели дух только у опушки леса. Там они остановились и прижались друг к дружке; сердце у всех сильно билось; только через несколько минут им удалось прийти в себя. Лавальер совсем обессилела.
Ора и Атенаис ее поддерживали.
— Мы едва спаслись, — проговорила Монтале.
— Ах, мадемуазель, — сказала Луиза, — я боюсь, что это был зверь пострашнее волка. Пусть бы меня лучше растерзал волк, чем кто-нибудь подслушал мои слова. Ах я, сумасшедшая! Как я могла сказать, даже подумать такие вещи!
При этом она вся поникла, как былинка; ноги ее подкосились, силы изменили ей, и, потеряв сознание, она выскользнула из державших ее рук и упала на траву.
XXIII. Беспокойство короля
Оставим несчастную Лавальер в обмороке, с хлопочущими около нее подругами, и вернемся к королевскому дубу.
Не успели молодые девушки отбежать от него на каких-нибудь двадцать шагов, как спугнувший их шум листвы усилился. Из-за куста, раздвигая ветки, показался человек; выйдя на лужайку и увидев, что скамья опустела, он разразился громким смехом.
По его знаку из-за кустов вышел и его спутник.
— Неужели, государь, — начал спутник, — вы всполошили наших барышень, ворковавших про любовь?
— Да, к сожалению, — ответил король. — Не бойся, Сент-Эньян, выходи.
— Вот счастливая встреча, государь! Если бы я осмелился дать вам совет, недурно бы нам пуститься вдогонку за ними.
— Они уж далеко.
— Пустяки! Они бы с удовольствием дали догнать себя, в особенности если бы знали, кто гонится за ними.
— Вот самонадеянность!
— А как же! Одной из них я пришелся по вкусу, другая вас сравнивает с солнцем.
— Вот потому-то нам и надо прятаться, Сент-Эньян. Где же это видано, чтобы солнце светило по ночам!
— Ей-богу, ваше величество, вы нелюбопытны. Я бы на вашем месте непременно поинтересовался узнать, кто такие эти две нимфы, две дриады или две лесные феи, которые такого хорошего мнения о нас.
— О, я и без того узнаю их.
— Каким образом?
— Да просто по голосу. Это, должно быть, фрейлины; у той, которая говорила про меня, прелестный голос.
— Кажется, ваше величество становитесь неравнодушны к лести?
— Нельзя сказать, чтобы ты злоупотреблял ею.
— Простите, государь, я глуп. А что же та страсть, ваше величество, в которой вы мне признались, разве она уже забыта?
— Ну, как забыта! Вовсе нет. Разве можно забыть такие глаза, как у мадемуазель де Лавальер?
— Да, но у той, другой, такой прелестный голос…
— У кого это?
— Да у той, которая так восхищена солнцем.
— Послушайте, господин де Сент-Эньян!
— Виноват, государь.
— Впрочем, я не в претензии на тебя за то, что ты думаешь, будто мне одинаково нравятся и приятные голоса, и красивые глаза. Я знаю, что ты ужасный болтун, и завтра же мне придется поплатиться за свою откровенность с тобой.
— Как так?
— Конечно. Завтра же все узнают, что я заинтересован крошкой Лавальер; но берегись, Сент-Эньян; я одному тебе открыл свою тайну, и если хоть один человек проговорится мне о ней, я буду знать, кто выдал меня.
— С каким жаром вы говорите, государь!
— Совсем нет, я только не желаю компрометировать бедную девушку.
— Не беспокойтесь государь.
— Так ты даешь мне слово молчать?
— Даю, государь.
«Отлично, — подумал, улыбаясь, король, — завтра же всем будет известно, что я ночью гонялся за Лавальер!»
— Знаешь, мы, кажется, заблудились, — проговорил Людовик, осматриваясь кругом.
— Ну, это не так страшно.
— А куда мы выйдем через эту калитку?
— К перекрестку аллей, государь.
— К тому месту, куда мы шли, когда услышали женские голоса?
— Именно, государь, особенно последние слова, когда они назвали меня и вас.
— Ты что-то уж очень часто вспоминаешь об этом.
— Простите, ваше величество, но меня, право, приводит в восторг мысль, что есть на свете женщина, которая думает обо мне, когда я и не подозреваю об этом и вовсе не старался заинтересовать ее. Ваше величество не можете понять этого, так как ваше высокое положение привлекает к вам всеобщее внимание.
