Володя внимательно присматривался к Леньке, и тут в его рассерженном лице мелькнули черты знакомого Володе выражения: да, на самом деле, ту же самую мину он видел на лице Кошмарика там, у обломков самолета, когда он вдруг поднялся из-за кучи песка, чтобы о чем-то сообщить Володе. Только увиденная Ленькой голова Поганкина и помешала Кошмарику тогда рассказать Володе о чем-то важном.
— Ленька, а признайся, ведь ты мне что-то у самолета сказать хотел, спросил Володя, когда Кошмарик исчерпал арсенал ругательств в адрес своего соперника. — Неужели нашел что-то?
— Что, что нашел? — непонимающе вылупил глаза Кошмарик. — Чего сказать хотел? Ничего не хотел!
Но Володя уловил фальшивину в голосе приятеля, желавшего скрыть от конкурента результаты раскопок. Ленька однако переборол жадность — верх взяло желание поделиться, посоветоваться.
— Да видишь ли, — почесывая затылок, сказал Ленька, — раскопал я там что-то вроде ящика железного... да. Головка болта торчала даже, и буква сохранилась немецкая, бледная такая, полустертая...
— Какая ж буква? — замер Володя.
Кошмарик пальцем на ладошке изобразил похожую на змейку «S» латинскую.
— Вот такая буква, а больше ничего я не увидел, потому что только самый краешек я ящика того открыл. Хотел тебя позвать и тут увидел черта этого, Поганкина, и испугался! — Тут Кошмарик в отчаянии ударил кулаком о раскрытую ладонь и выкрикнул, чуть не плача: — А теперь Поганка эта мой ящик до конца разроет и барахлишко прикарманит! Эх, надо было не бежать оттуда, а, наоборот, за ним погнаться! Пистолетом припугнули бы, а нет так в долю взяли б. А теперь он там хозяин-барин! Эх, я дурак! Подумал, что покойника увидел!
И Кошмарик еще долго сокрушался и сетовал то на глупость свою, то на ловкость Поганкина, всех обманувшего. А Володя, видя, что Ленька еще долго будет горевать, сел на весла и тихо погреб к берегу. Он не испытывал горестных чувств, мучивших Леньку, и в соседстве с отчаянием приятеля ощущал себя свободным и счастливым.
ГЛАВА
7 КРОКОДИЛИХА
Причалили к берегу, и Кошмарик с помощью Володи втащил лодку на пологий спуск, ведший от сараев, где хранились лодки, к самой воде. Присели здесь же, и Ленька с задумчивым, солидным видом закурил, впервые за день, такой рабочий, деловой и важный для него.
— Знаешь, — сказал Володя, — а давай-ка сходим к матери Поганкина. Как там ее зовут? Ты вроде Шурой называл? Я не верю в то, что эта женщина могла так здорово... притворяться. Когда я слышал, как она рыдала, у меня внутри все так и крутило, самому хотелось плакать. Расскажем ей, что видели Мишку. Если увидим притворство, сразу поймем, что знает о Мишкиной затее. А если искренне обрадуется, тогда, старик, не знаю, что и делать: то ли Мишка и от нее все скрыл, то ли дело нечистое...
Кошмарик поплевал на доски эллинга, пожевал мундштук сигареты, с ленцой сказал:
— Думал я об этом. Только что нам даст визит к Поганихе? Это ж такая крокодилиха — ведро слез тебе нальет, а в натуре выйдет одна комедия. Но в общем сходим, а там решаться надо: пугать Мишку твоим пистолем и гнать его от самолета в шею или договариваться с Поганкой по-хорошему.
— А когда пойдем к Поганкиной?
— А сегодня вечером и сходим. Я после ужина к тебе зайду. Только боюсь, не засекли ль тебя конвоиры-воспитатели? Обед-то уж начался, опоздал ты.
— А это не страшно, что опоздал, — беззаботно отвечал Володя. — Я по собственному графику живу. Воспитатель передо мной по струнке ходит!
Кошмарик хмыкнул недоверчиво:
— Чем же ты его так захомутал?
— А уметь надо, — улыбнулся Володя, хотя при воспоминании о Чайковском, о таком нехорошем разговоре с ним, на душе стало тревожно.
***
Кошмарик не обманул, — видно, заела его идея распутать затейливый узелок, завязанный Мишкой Поганкиным, — пришел к окончанию ужина и с благодарностью принял Володино угощение — несъеденный с чаем коржик. Ртом, занятым сухим крошевом, невнятно проговорил:
— А чаем нас Шура напоит — запью.
И мальчики пошли в сторону пансионата, расположенного неподалеку, на том же берегу. Рядом с ним стоял кирпичный домик в два этажа, смахивающий на городской.
— Здесь пансионатские работники живут. Ничего себе устроились! Квартира номер три. Была бы только дома Шура. Впрочем, по берегу сегодня не таскалась, не видал, а то бы я ее на берегу б и расспросил.
Они уже стояли напротив добротной дерматиновой двери, и оставалось лишь нажать звонок.
— Ты, может быть, — шепнул Володя, — не сразу ее огорошишь, а подождешь немного? Посмотрим, что сама расскажет.
— Стану я с ней церемониться, — важно заявил Кошмарик и нажал на пипочку звонка.
Не открывали ребятам долго, и Кошмарик стал откровенно досадовать на то, что пришли в неурочный час. Но неожиданно из-за двери послышался вопрос, заданный с опаской, голосом настороженным или даже подозрительным.
— Я это, Кошмарик Ленька, — был ответ, и дверь открылась мигом.
На пороге стояла женщина, которую Володя видел на берегу, только теперь в ее облике не было ничего скорбного: на ее худых плечах, как на вешалке, был напялен нарядный цветастый халат, а на шее, тощей, как у страуса, висели крупные бусы, едва ли не со сливу величиной. Женщина эта была не старая, но, видно, любила выпить, а потому и выглядела почти старухой с морщинистыми своими щеками, тусклыми глазами да большими мешками, висевшими под ними и придававшими лицу какой-то песий вид.
— Пусти-ка, Шура, разговор имеется, — запросто и грубовато сказал Кошмарик вместо того, чтобы распространяться о цели своего визита.
— Ну входи. А это кто с тобой? Поди такой, как ты, мазурик?
— Нет, это не мазурик. Это Вовчик из лагеря «Зеркального». Ты нам чайку поставь скорее. Разговор хороший есть.
Кошмарик, не спрашивая разрешения, прошел в комнату и Володю за собой потянул. И если дом в целом можно было за городской принять, то обстановка комнаты производила впечатление иное. Во-первых, здесь сильно пахло рыбой, висевшей на веревках, протянутых над головой так же часто, как струны у арфы. На тех же веревках болтались пучки какой-то травы, тоже издававшие запах, так что от вони, наполнявшей небольшую комнату, хотелось бежать подальше и поскорей. Вообще жилье Поганкиной напоминало внутренность избушки какой-нибудь колдуньи, так здесь было неуютно, грязно.
Когда Шура Поганкина появилась в комнате с замызганным чайником, помятым и с осыпавшейся эмалью, Кошмарик сразу же спросил:
