Когда Шура Поганкина появилась в комнате с замызганным чайником, помятым и с осыпавшейся эмалью, Кошмарик сразу же спросил:
— Рыбка-то у тебя какая, Шура! — И показал рукой на вялившихся лещей, язей, крупную плотву. — Сама, что ль, ловила или Мишка принес? В город отвезешь — хороший навар получишь!
Поганкина опешила от неожиданности, затрясла своими морщинистыми, дряблыми щечками, то ли собираясь заплакать, то ли не на шутку разгневаться.
— Малый... ты никак опупел, я вижу... — наконец сказала она как бы в замешательстве.
Володя же, видя, что Кошмарик начал грубо и неделикатно, ударил его под столом ногой, а Ленька — хоть бы хны — сидел и улыбался, пристально глядя на Поганкину.
— А что? — сказал он, будто не понимал, в чем дело. — Мишка рыбак заправский. Помню, он как-то судака на три кило при мне вытащил.
Шура все-таки почла за лучшее заплакать: вся сморщилась, как гриб сморчок, вытащила из халата засморканный платок и уткнулась в него. Поняла потом, что плакать стоя неудобно, села за стол, уперев в него острые локти и уткнув подбородок в кулаки. Сквозь слезы, на самом деле текшие из ее мутных глаз, Шура говорила, тягуче и нудно:
— Вот, люди... злые... бессердечные какие. У меня — горе, сыночек единственный утоп, а эти ходят, издеваются... смеются! Не жалко им мать... старость одинокую не жаль! Изверги какие... убийцы! У-у-у! А-а-а-о-о!
Володя просто со стыда сгорал, чувствуя себя причастным к хамству Кошмарика. Он видел, что женщина искренне горевала о сыне, и ему самому так сильно захотелось плакать, так защипало в носу, а глаза сами по себе стали часто-часто моргать, что, казалось, еще одна минута — и в комнате будут реветь уже двое. Но Кошмарик, по-прежнему смотревший на стенания Поганкиной с улыбкой, вдруг сказал довольно резко, что мигом прекратило рыдания убитой горем матери:
— Ну все, Шура, хорош! Кончай пургу нести! Что, не знаешь разве сама, что живой твой Мишка?!
Но женщину не так-то просто было утешить. Услышав новость, она снова принялась плакать, и снова в адрес ребят посыпались упреки в том, что над ней, несчастной, одинокой, обреченной на скорую смерть «в непригляде», издеваются фашисты и мучители. Но плакала она теперь недолго, скоро унялась, утерла глаза и нос и спокойно так спросила:
— А ты почем знаешь, что жив мой Мишка?
Кошмарик отвечал уверенно:
— Не знал бы точно, так не пришел бы к тебе! Видел я его сегодня на Ежовом острове!
— Живого, что ль?! — то ли обрадовалась, то ли испугалась Шура.
— Вначале думал, признаюсь честно, что утопленник передо мной. Но потом, как присмотрелся, так Мишкину рожу увидал в виде очень живом, совсем даже водой или рыбой непопорченную. Что ж я, утопленников, что ли, не видал и живого от мертвого не отличу? К тому же солнце сильно жарило, а разве утопленники в полдень пойдут гулять?
Володя внимательно следил за женщиной и все хотел увидеть на ее лице хотя бы ничтожные признаки радости, но, напротив, лицо Поганкиной стало еще угрюмей, чем раньше. А Кошмарик продолжал:
— Вот и Вовчик, мой друг, из лагеря «Зеркального», может подтвердить он тоже Мишку видел, хоть и не знал, что это Мишка. От тебя же, Шура, я одного хочу: скажи на полном серьезе, без дурочки — ничего о Мишкином плане не знала и думаешь, что потонул он? Или ты сговорилась с ним, зачем не знаю, чтобы всему поселку голову морочить? Я ведь, знаешь что, могу и в милицию обратиться, и Мишку с острова на легком милицейском катерке привезут. Он там, думаю, клады роет, которые в земле зарыты, так что милиция очень им заинтересуется как похитителем добра, принадлежащего народу.
Пока Ленька произносил свою длинную и грозную тираду, Володя смотрел на Кошмарика с уважением — ему нравился уверенный тон приятеля, хотя он уже предполагал, какой будет реакция Поганкиной на Ленькину речь. Так и случилось. Шура поднялась со стула медленно и так же медленно подняла свою костистую руку.
— А ну-ка, вон пошли, мерзавцы! — прокричала она высоким визгливым голосом, потом перегнулась через стол и обеими руками схватила Леньку за воротник рубашки. Женщиной оказалась она сильной, так как Кошмарик довольно быстро, растопырив руки, полетел в сторону двери, направленный туда толчком разъяренной Поганкиной. В дверях он кое-как выровнялся, установил равновесие тела, и сам крикнул в ответ:
— Сами вы мерзавцы! Ишь, дурачками всех сделать захотели! Дождетесь вы!
А Володя, не дожидаясь покуда и его схватят за шиворот, шмыгнул в дверь, удачно проскочив между косяком и разъяренной Шурой, оскорбленной человеческим невниманием к горю потерявшей единственного сына матери.
— Ну что, и много ты узнал? — насмешливо спросил Володя у нахохлившегося Кошмарика, шедшего рядом, засунув руки в карманы своих модных джинсов.
— А что хотел, то и узнал! — отрезал Ленька. — Не видно, что ли, какие слезы лила Поганиха? Крокодильи! Говорил же я тебе, что целое ведро слез наплачет. Ей же не жаль — крокодилиха!
— Теперь она Мишку предупредит, и тот поскорее разделается с кладом. Нет, зря ты поторопился, — вздохнул Володя. — Нужно было осторожно выведать, а не так, как трактор по гороховому полю: скажи да скажи, кто тебе рыбу носит. Дурачок ты, Ленька, ей-Богу! Дипломат из тебя не выйдет.
Кошмарик, видно, обиделся:
— Ладно, дипломат! Молчал бы лучше! Тебе бы тоже нужно было на Шуру напирать — призналась бы! А ты сидел, как воробей, в смолу попавший! Да, в общем что и говорить — нужно на остров снова ехать и поскорее ящик тот выкапывать, пока его Поганкин не достал. Ну, поедешь со мною завтра?
Володе не нужен был клад, спрятанный в обломках самолета. Вернее, он не сильно верил в то, что Кошмарик наткнулся на ящик да еще с каким-то там добром. Но во всей этой истории с ожившим банщиком было еще так много нерешенного, даже таинственного, что уехать из лагеря, так и не поняв тайну Ежового острова, его сильную власть, зависимость, опутавшую Володю по рукам и ногам, мальчик бы не решился. Просто никогда бы не простил себе слабость и нерешительность. Так что нужно было ехать.
— Да, я поеду, только не завтра, а послезавтра. Идет?
— А почему ж не завтра? — недовольно спросил Ленька.
— На пост меня поставили, к воротам.
— В белой рубашечке и в галстуке? — усмехнулся Кошмарик.
— Верно, — кивнул Володя, и ему отчего-то стало стыдно. Может, устыдился своей несвободы, особо ощущаемой в присутствии свободного, как озерная рыба, Кошмарика.
— Ладно, шут с тобой. Пусть послезавтра. Только не позднее — надо с Мишкой Поганкиным побыстрей закончить.
— Как это... закончить? — насторожился Володя, но Кошмарик не ответил, хлопнул Володю по плечу и побрел в сторону озера.
