Читаем без скачивания Каббалист с Восточного Бродвея - Исаак Зингер

Мы были шокированы. У Габриэля Вейца была репутация серьезного писателя. Мы решили, что Бендит Пупко блефует, но вскоре вышел журнал с эссе Габриэля Вейца о Бендите Пупко, анонсированным как фрагмент большой работы. Габриэль Вейц называл Пупко признанным классиком и гением. Он не жалел красноречия, рассуждая о выдающейся роли Пупко в развитии идишской литературы. Бендит Пупко не солгал — он в самом деле купил Габриэля Вейца за пять тысяч долларов.

Я спросил Пупко:

— Какой смысл оплачивать такие вещи? Чего стоит подобная слава?

Пупко ответил так:

— Без денег ничего не делается. Если у вас есть жена, нужно ее содержать, иначе она с вами разведется. Если у вас есть любовница, приходится водить ее в ресторан, оплачивать гостиницу и заваливать ее подарками. Ваши собственные дети от вас отвернутся, если вы перестанете их обеспечивать. За все нужно платить. Почему же слава должна быть исключением? — Потом он добавил: — Вы тоже однажды напишете обо мне что-нибудь хвалебное.

Эти слова возмутили меня до глубины души, и я сказал:

— Я с уважением отношусь к вашей литературной деятельности, но ни за какие деньги не буду о вас писать.

Он рассмеялся и тут же посерьезнел.

— Даже за десять тысяч долларов?

— Даже за десять миллионов.

Кто-то из сидящих за столом сказал:

— Бендит, ты сам себе все портишь. Рано или поздно он и так бы о тебе написал.

— Возможно, — сказал я, — но теперь это исключено.

Бендит Пупко кивнул.

— Однако, если бы вы знали, что благоприятный отзыв обо мне обеспечит вас на всю оставшуюся жизнь и вместо того, чтобы кропать бесконечные статьи, можно будет припеваючи жить где-нибудь в Калифорнии, вы, наверное, не торопились бы с ответом. Да и вообще, разве это такой уж грех — сказать, что у Бендита Пупко есть талант?

— Это не грех, и у вас действительно есть талант, но так как вы начали подкупать критиков, я не напишу о вас ни строчки.

— А если бы к вашему виску приставили пистолет, вы бы согласились?

— Пожалуй, — отозвался я в нашей застольно-шутливой манере. — Умирать из-за этого уж совсем глупо.

— Ладно. Ешьте свой пудинг. Между прочим, я пока еще не предлагаю вам десять тысяч. Вы обойдетесь мне гораздо дешевле.

И он расхохотался, показав свои зубы, кривые и черные, как ржавые гвозди.

Прошло около года. Однажды я зашел в кафетерий и сел за наш стол. Мы принялись обсуждать поэму нашего коллеги, недавно опубликованную в журнале. Один из нас сказал, что она гениальна, другой — что в ней нет ничего, кроме пустых фраз. Мы спорили до тех пор, пока баснописец вдруг не сказал:

— Вы слышали о Бендите Пупко?

— А что с ним?

— У него рак.

— Стало быть, конец его богатству, — заметил кто-то.

Мы продолжали есть рисовый пудинг и пить кофе, но вопрос о том, является ли поэма шедевром или ничего не стоящей поделкой, потерял свою остроту. Кто-то сказал:

— Мы уходим, а молодые не появляются. Через двадцать лет о нас уж никто и не вспомнит.

— А если вспомнит, нам что — от этого легче будет?

Посидев еще немного, я отправился домой, в свою холостяцкую квартиру. Мой письменный стол был завален статьями, рассказами и неоконченными романами. На всем лежал слой пыли. Раз в неделю ко мне приходила убираться домработница-негритянка, но я запретил ей дотрагиваться до моих бумаг. Кроме всего прочего, она была старая и полупарализованная. Я неоднократно платил ей за день работы и отсылал домой, потому что видел, что она еле дышит. Я всерьез опасался, что она свалится без чувств в моей квартире.

Я лежал на диване и читал письмо, которое, судя по дате, пришло два года назад. Я нашел его во внутреннем кармане пиджака. Разобрать адрес отправителя было уже невозможно. Вдруг я услышал стук в дверь. Я открыл дверь и обмер: на пороге стояла бородатая женщина в поношенном черном платье, мужских туфлях и шляпе. Она опиралась на палку. Я сразу догадался, кто это. Мне совсем не хотелось, чтобы мои любопытные соседи ее видели.

— Заходите, госпожа Пупко, — сказал я.

Она бросила на меня удивленный взгляд. Первой в моей квартире оказалась ее палка.

— У вас лифт не работает, — сообщила она низким мужским голосом. Мне пришлось пешком подниматься на пятый этаж.

— Извините, это старый дом. Садитесь, пожалуйста.

— Можно закурить?

— Конечно.

Она зажгла сигару. Может, это мужчина, подумал я. Но у нее был большой бюст. Или андрогин?

— Мой муж очень болен, — сказала она.

— Да, я слышал. Это ужасно.

— Вы виноваты в его болезни, — сказала она резким тоном.

Я вздрогнул.

— Как вы можете такое говорить?

— Могу. Вы как-то сказали ему, что не будете о нем писать ни за какие деньги. Для вас это были просто слова, повод покрасоваться. Но есть такая пословица: «Удар забывается, а слово — никогда». Вы оскорбили его этими словами. Намного больше, чем можете себе представить. Чем он это заслужил?

У моего мужа — большой талант. Габриэль Вейц написал, что он гений. Бендит вас очень уважает. Когда вы сказали, что ни за что о нем не напишете, он воспринял это очень болезненно. Вы нанесли ему ужасную рану. Он в тот день вернулся домой бледный как полотно. Я спросила его, что случилось, и сначала он не хотел ничего рассказывать, но я все-таки вытянула из него правду. Можете мне не верить, но с этого дня он уже никогда не был прежним. Несмотря на все свои болячки, он всегда был жизнерадостным человеком. Он планировал дела на много лет вперед. Но после этого случая он не написал ни строчки. У него начались желудочные колики.

— Госпожа Пупко, — прервал я ее. — Это неправда.

— Видит Бог, это чистая правда.

— Но я не критик. Габриэль Вейц пишет о нем целую книгу.

— Он не ценит Габриэля Вейца. Нам всем известно, кто он такой — книжный зануда. У него все от головы, ни капли чувства! Он разбирается в литературе, как свинья в апельсинах. Вы зря думаете, что можно обмануть Бендита. Он порой сам себя обманывает. Но в глубине души знает правду. Вы — совсем другое дело. Он читает все, что вы пишете. Иногда мы читаем вас вместе. Мы оба страдаем бессонницей, часто лежим без сна, и всегда, когда разговор заходит о вас, он говорит, что вы настоящий.

Зачем вы его так оскорбили? Он намного более ранимый, чем вы думаете. Литература — вся его жизнь. Я с Бендитом уже больше сорока лет. Вы понимаете, что это значит: быть вместе сорок лет? Он читает мне каждую новую строчку. Обо всем советуется со мной.

У нас нет детей. Наши дети — его книги. Вы никогда ни с кем не жили, поэтому не понимаете таких вещей. Хоть вы и пишете о любви, но вы не знаете, что это такое. Извините, но вы описываете страсть, а не любовь. Любовь всегда жертвенна и с годами только набирает силу. Тут Бендит на десять голов выше вас. У вас есть пепельница?

Я принес ей пепельницу, и она стряхнула в нее пепел с сигары. Когда она подняла свои кустистые брови, я увидел ее черные глаза — сплошной зрачок. Я подумал, что, наверное, так выглядели ведьмы, летавшие на своих метлах по субботам на Черную мессу.

— Что вы так на меня смотрите? Я женщина, не мужчина.

— Можно спросить, почему вы…

— Я знаю, что вы хотите спросить. У меня стала расти борода, когда я была еще совсем юной девушкой. Вы не поверите, но в те годы я была весьма хороша собой. Чего я только не делала — и брилась, и даже пыталась выжечь корни волос. Но чем больше я старалась, тем быстрее она росла. Не думайте, что я такая уж особенная. У многих женщин растут бороды. Борода не чисто мужская привилегия.

Я помню, как Бендит воскликнул, когда в первый раз поцеловал меня в щеку: «Зельда, у тебя растет борода!» Он пришел в какой-то неописуемый восторг. Он влюбился в мою бороду. Не верите? Я сама не верила, что такое возможно. Он сказал без обиняков, что женится на мне при одном условии — если я не буду трогать бороду. Как вы догадываетесь, нелегко было такое пообещать. Сперва я даже подумала, что он не в своем уме.

— Наверное, у него гомосексуальные наклонности, — заметил я.

— Ну, вот, и вы туда же. Все так говорят. От вас я ожидала чего-то пооригинальнее. Он не гомосексуалист. Бывают такие идеосинкразии, которые не объяснишь никакими теориями. Да, мне было непросто на это решиться. Ведь это означало обречь себя на одиночество. Маму, когда она после свадьбы приехала навестить меня в Одессу, моя борода убила — в буквальном смысле этого слова.

Я перестала выходить из дома. Но желание Бендита было для меня важнее комфорта. Вам, наверное, трудно оценить такую любовь. Здесь, в Америке, моя изоляция стала еще более полной. Я многое могла бы вам рассказать, но я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать свою бороду, а чтобы вы знали, что вы убиваете Бендита.

— Пожалуйста, не говорите так! Бендит — мой друг.

— В таком случае вы убиваете своего друга.