Все вышло как раз наоборот. Вертело вовсе не захотел безропотно сносить унижение; синяки и шишки, напротив, возбудили в нем еще большую воинственность, и теперь пыл его уже вышел за всякие пределы приличия. Из-под его пера стаями вылетали начиненные ядом шутки, а еще чаще – прямые оскорбления в адрес организатора избиения и его подружки, в воздухе запахло грозой, начинался шумный скандал.
Унизительное эхо этого скандала докатилось до отдаленного донжона в Сен-Кантене, где мирно влачил свои дни виконт д'Оши. Вскочив на коня, он примчался на улицу Гранд-Трюандери. Он с наслаждением прикончил бы свою супругу, он с удовольствием сделал бы покойниками Малерба и Вертело, грубо поправших его честь и достоинство, но боязнь правосудия заставила его принять куда более мудрое решение: сохраняя полное спокойствие, виконт увез очарованную поэзией грешницу в крепость и запер ее там, строго-настрого запретив выходить за ворота. В 1609 г. узница утешалась тем, что читала там «Собрание прекраснейших стихов наших дней», украшенное витиеватым посвящением госпоже д'Оши и лившее бальзам на ее измученную душу тем, что все авторы были поэтами, посещавшими ее альков, но о том, чтобы альков, закрытый по приговору мужа, возродился вновь, теперь не могло быть и речи.
Пока происходили все эти героико-комические события на улице Гранд-Трюандери, госпожа де Рамбуйе и мадам де Лож, не без юмора воспринимавшие все их подробности, тоже не дремали. И той и другой несколько мешало материнство, их сковывали предписываемые им обязанности, поэтому приемы у себя они устраивали нерегулярно. Приходили в основном придворные. И если никаких сведений об обстановке, в которой жила (во всяком случае так принято считать) на краю предместья Сен-Жермен (бывшего в те времена очагом протестантизма), на тихой улочке Турнон, облюбованной аристократией, где-то поблизости от возвышавшихся среди прочих особняков знати Отеля чрезвычайных послов и Отеля Вентадура мадам де Лож, зато восстановить во всех деталях внешнее и внутреннее убранство особняка на улице Сен-Тома-дю-Лувр, в котором обосновались маркиз и маркиза де Рамбуйе, нам вполне под силу[134]. Семья вступила во владение этим только что отстроенным особняком в 1606 г. Двухэтажное строение новейшей архитектуры было возведено из камня, чередующегося с кирпичом, и окружено зеленью, насыщавшей воздух живительным кислородом. Сбоку находился просторный двор, позади – прекрасный сад с раскидистыми деревьями и узорными клумбами, посреди которых красовался прелестный фонтан, придуманный знаменитым Франсуа Мансаром. Нижний этаж занимали кухни, служебные помещения, кладовки, заселенные многочисленной прислугой. Высокое крыльцо из двора вело прямо в большой зал второго этажа, позади него анфиладой выстраивались по обеим сторонам центрального коридора комнаты.
Мадам де Рамбуйе выбрала для себя в дальнем конце этого этажа апартаменты, состоявшие из прихожей, спальни, молельни и парадного зала, нареченного «Голубой комнатой»[135]. С юности здоровье милой дамы было весьма хрупким, и эта приобретенная слабость, в сочетании с природной томностью и некоторой вялостью, вынуждала ее искать способные поднять дух и укрепить тело лекарствами веселья и развлечений. Именно с целью заполучить такие целебные средства морального порядка, она приглашала в свой особняк дам и кавалеров из тех, в ком разглядела, бывая при Дворе, ум, тонкость и любезность. Она как никто умела оживлять и разнообразить беседу без привнесения в нее чисто внешней и преувеличенной стыдливости, она окутывала гостей паутиной слов и погружала их в атмосферу куртуазной любезности, которую умела создавать как никто другой. Вскоре сложился кружок, вернее было бы сказать – круг друзей дома, потому что они были весьма многочисленны, хотя и тщательно отобраны, и среди наиболее приближенных выделялись такие изысканные натуры, как герцог де Бельгард; герцог де Ла Тремуй; герцог де Лианкур; маршал де Бассомпьер; вице-адмирал и маршал де Сен-Люк; герцог д'Аллюэн, господин де Шомбер, тоже маршал Франции; еще один маршал – де Сен-Жеран; целая компания графов – д'Омон, де Мор, д'Этлан; кардинал де Ла Валетт; епископ Коспо; сьер де Шеври и де Ла Гранж, председатель счетной палаты и генеральный контролер финансов; барон де Виньнёв; Анри Арно; Робер Арно д'Андийи; принцессы де Конде, де Конти, де Гемене; маркизы де Сабле, де Клермон и д'Антраг; графини де Море, дю Фаржи и так далее… Входили в число «избранных» и такие знатные иноземцы, как шевалье Марен и герцог Бекингем. Мало-помалу репутация хозяйки салона росла вместе с репутацией ее особняка как места, где собираются сливки общества, и получить от госпожи де Рамбуйе приглашение посетить ее со временем стало для дам и господ высшего общества примерно тем же, что сдать экзамен на чин, поэтому придворные страстно добивались этой чести.
Как раз в этот наиболее аристократический период организации своих приемов маркиза и закончила отличавшийся тонким художественным вкусом декор Голубой комнаты. Потолок и стены приобрели лазурный оттенок, с карнизов свисали гобелены с имитирующим сине-золотую парчу фоном, по которому были рассыпаны дивной красоты алые и белые узоры. Гобелены чередовались с картинами на мифологические и религиозные сюжеты и с пейзажами. Великолепный паркет был покрыт роскошным турецким ковром. Посреди, под легким газовым балдахином, возвышалась кровать с занавесками и покрывалом из брюггского атласа, расшитыми золотой нитью и окаймленные серебряным позументом. Обычно хозяйка принимала гостей полулежа под пологом, гости же рассаживались на расставленных вокруг ложа стульях, приспособленных под сиденья для дам в юбках с фижмами, и табуретах. Чехлы как на стульях, так и на табуретах, были сшиты из темно-красного бархата и украшены серебряной бахромой. В углу, на столе черного дерева, стоял огромный серебряный канделябр с пятнадцатью разветвлениями, в каждое из которых была заботливо вставлена ароматизированная свеча. По всему салону были размещены круглые столики об одной ножке и другие – с ножками, выгнутыми по моде, тут и там стояли отделанные эмалью или маркетри шкафчики с отделениями для драгоценного китайского фарфора – прозрачного на просвет, алебастровых или лазуритовых статуэток. Бронзовая корзинка и хрустальные вазы со свежими цветами украшали каминную полку. На книжных полках с витыми колонками стояли переплетенные в сафьян томики, а завершающим штрихом изысканной меблировки были – редкость в ту пору! – стенные часы. Голубая комната, судя по описаниям, могла бы служить образцом парадного помещения, где роскошь не противоречила здравому смыслу, вкусу и чувству меры.
Ни на единую минуту в течение долгих-долгих лет в голову маркизы не забредала шальная мысль о том, чтобы позволить проникнуть в салон кому-то из внешнего, чуждого ей мира буржуазии, хотя там наверняка нашлись бы люди, способные куда лучше, чем ее друзья-придворные, снабдить ее пряной духовной пищей, которая была ей так необходима для выживания. Но она не терпела толпы, она до дрожи боялась какой бы то ни было вульгарности. Дочь и жена дипломатов, она предпочитала сдержанную, только чуть-чуть присоленную и приперченную беседу, исходящую из уст говорящего и доносившуюся до ушей слушающего в виде нежного шепотка.
Пока мадам де Рамбуйе формировала в соответствии с собственным вкусом свой салон, госпожа де Лож организовывала свой. Она была не так знатна и богата, как соперница, и потому испытывала куда больше трудностей при вербовке посетителей. Такое впечатление, что она выбирала тех, кого стоит пригласить на прием, главным образом из числа гугенотских группировок квартала Сен-Жермен, а кроме того, присматривала будущих гостей в доме сестры, Мадлен Брюно, жены Пьера де Беренгена, тоже протестанта, первого камердинера короля и конфидента государя, человек могучего ума и тонкого остроумия, в доме которого собирались придворные, чтобы воспеть ему хвалу. Чтобы удержать при себе избранников, мадам де Лож располагала двумя средствами: искусным кокетством, которое обеспечивало ей ахи и вздохи «умирающих от любви», и умением вести легкий, непринужденный, приправленный шутками разговор, представлявший собой сплошную импровизацию – умением, которое все современники хором объявили «чарующим».
С самого начала альков мадам де Лож приобрел черты протестантского центра. Пусть там и появлялись время от времени такие знатные католики, как Шарль де Гонзаго, герцог де Невер, необычный своей взбалмошностью, мечтательностью и буйной фантазией персонаж среди принцев, как-то приблудившийся сюда по нечаянности, но глава гугенотского движения герцог Анри де Роган и его наиболее преданные адепты, среди которых выделялся сьер де Отфонтен – к нему хозяйка салона испытывала что-то вроде дружеской влюбленности, оставались наиболее примечательными завсегдатаями.
