на войне, я не помню точно.
А вот и Росс с подносом. Вижу, миссис Сэмсон снова напекла булочек, которые вы, похоже, так горячо любите. Уверена, дорогая мисс Майерс, вы куда реже страдали бы мигренями, если бы от них воздерживались. Но вы так мало заботитесь о себе, дорогая мисс Майерс… Угостите-ка Манчу.
На страже
I
У Миллисент Блейд была белокурая головка, кроткий и ласковый нрав, а выражение лица менялось молниеносно: с дружелюбного на смешливое, со смешливого на почтительно заинтересованное. Но сентиментальные мужчины англосаксонского происхождения ближе всего к сердцу принимали ее нос.
Это был нос не на всякий вкус: многие предпочитают носы покрупнее; живописец не прельстился бы таким носом, ибо он был чересчур мал и совсем не имел формы, просто пухленькая бескостная нашлепка. С таким носом не изобразишь ни высокомерия, ни внушительности, ни проницательности. Он был бы ни к чему гувернантке, арфистке или даже девице на почте, но мисс Блейд он вполне устраивал: этот нос легко проникал сквозь тонкий защитный слой в теплую мякоть английского мужского сердца; такой нос напоминает англичанину о невозвратных школьных днях, о тех пухлолицых обормотах, на которых было растрачено мальчишеское обожание, о дортуарах, часовнях и затасканных канотье. Правда, трое англичан из пяти вырастают снобами, отворачиваются от своего детства и предпочитают носы, которыми можно блеснуть на людях, но девушке со скромным приданым достаточно и двоих из каждой пятерки.
Гектор благоговейно поцеловал кончик ее носа. При этом чувства его смешались, и в мгновенном упоении он увидел тусклый ноябрьский день, сырые клочья тумана на футбольном поле и своих школьных приятелей: одни пыхтели в свалке у ворот, другие ерзали по дощатой трибуне за боковой линией, растирая замерзшие пальцы, третьи наспех дожевывали последние крошки печенья и во всю глотку призывали свою школьную команду поднажать.
– Ты будешь меня ждать, правда? – сказал он.
– Да, милый.
– И будешь писать?
– Да, милый, – ответила она с некоторым сомнением, – иногда буду… я попробую. Знаешь, у меня не очень получаются письма.
– Я буду там все время думать о тебе, – сказал Гектор. – Мне предстоят ужасные испытания – до соседей и за день не доберешься, солнце слепит, кругом львы, москиты, озлобленные туземцы… одинокий труд с рассвета до заката в борьбе с силами природы, лихорадка, холера… Но скоро я вызову тебя, и ты будешь там со мной.
– Да, милый.
– Тут не может быть неудачи. Я все обсудил с Бекторпом, с тем типом, который продает мне ферму. Понимаешь, пока что каждый год урожай шел впустую – сначала кофе, потом сизаль[114], потом табак, больше там ничего не вырастишь. В год, когда Бекторп посадил сизаль, все другие торговали табаком, а сизаль хоть выбрасывай; потом он посеял табак, а оказалось, что надо было кофе в этот раз, ну и так далее. Так он бился девять лет. Но Бекторп говорит, что если это дело вычислить, то видно, что еще через три года обязательно посадишь нужную культуру. Я тебе не могу толком объяснить, но это вроде рулетки, что ли, понимаешь?
– Да, милый.
Гектор загляделся на ее носик – маленькую, круглую, подвижную пуговку – и снова погрузился в прошлое… «Нажимай, нажимай!» – а после матча как сладко пахли пышки, обжаренные на газовой горелке у него в комнате…
II
Позже в тот же вечер он обедал с Бекторпом и от блюда к блюду становился мрачнее.
– Завтра в это время я буду в море, – сказал он, поигрывая пустым винным стаканом.
– Веселее, приятель, – сказал Бекторп.
Гектор налил в стакан портвейну и еще неприязненнее оглядел затхлую дымную столовую клуба Бекторпа. Удалился последний из дурацких членов этого дурацкого клуба, и они остались наедине с буфетом.
– Слушай, я тут, понимаешь ли, попробовал вычислить. Ты ведь сказал, что я за три года непременно посею, что требуется?
– Да, за три, приятель.
– Так вот, я посчитал как следует и боюсь, как бы на это не понадобился восемьдесят один год.
– Нет-нет, приятель, три или девять, самое большее – двадцать семь.
– Ты уверен?
– Вполне.
– Хорошо бы… Знаешь, так скверно, что Милли здесь остается. Представляешь, если в самом деле только через восемьдесят один год урожай пойдет на продажу. Это же чертову пропасть времени девушке придется ждать. Еще какой-нибудь лоботряс может подвернуться, вот в чем дело.
– В Средние века на этот случай надевали пояс целомудрия.
– Да, я знаю. Я про это думал. Но он, должно быть, ужасно неудобный. Чего доброго, Милли его и носить не станет, даже если я ухитрюсь раздобыть.
– Вот что я тебе скажу, приятель. Ты ей что-нибудь подари.
– Черт, да я ей все время что-нибудь дарю. Но она это или разбивает, или теряет, или забывает, куда положила.
– А ты ей подари что-нибудь необходимое, да такое, чтоб сносу не было.
– Это на восемьдесят один-то год?
– Ну, скажем, на двадцать семь. Чтобы о тебе все время напоминало.
– Я бы ей подарил фотокарточку, да за двадцать семь лет я ведь могу измениться.
– Нет-нет, это не пойдет. Как раз фотокарточку не надо. Я знаю, что бы я ей подарил. Я бы ей подарил собаку.
– Собаку?
– Да, такого крепкого, здорового щенка, и чтоб уже переболел чумкой. Пусть даже она его зовет Гектор.
– Ты думаешь, это то, что надо, Бекторп?
– Самое верное дело, приятель.
И вот на следующее утро перед отъездом в порт Гектор поспешил в один из гигантских лондонских универсальных магазинов, и его провели в зоологический отдел.
– Мне нужен щенок.
– Да, сэр. Какой-нибудь особой породы?
– Который долго проживет. Восемьдесят один год, самое меньшее – двадцать семь лет.
Продавец засомневался.
– У нас, конечно, есть в продаже отличные крепкие щенки, – заметил он, – но гарантии на такой срок мы ни за одного дать не сможем. Впрочем, если вас интересует долголетие, позвольте вам рекомендовать черепаху. Они живут необычайно долго и очень удобны для перевозки.
– Нет, мне нужен щенок.
– А попугай не подойдет?
– Нет-нет, щенок. И надо еще, чтобы его звали Гектор.
Они прошли мимо обезьян, котят и какаду к псиному отделению, где даже в этот ранний час уже разгуливали заядлые собачники. Здесь были щенки всех пород в конурках за проволочными сетками; они настораживали уши, виляли хвостами и шумно заявляли о себе. Слегка ошарашенный, Гектор выбрал пуделя и, пока продавец ходил за сдачей, пристроился коротко побеседовать со своим лохматым избранником. Он вгляделся в острую щенячью мордочку, увернулся от щелкнувших зубов и сказал сурово
