Мальчик прищурил глаза. Он прислушивался и ждал. Ждал, как ждал весь этот день. Только теперь Харка ждал не того, что сделают другие, а ждал момента, когда можно будет действовать самому.
Час за часом прислушивался он к дыханию спящих. Первыми заснули Шонка у Харбстена. Потом пришел и улегся спать Татанка-Йотанка. Он тоже скоро заснул. Не засыпала только Унчида, которая лишилась сегодня сына. Ее глаза чуть поблескивали в темноте. Харка положил руку на ее лоб, и она повернулась к мальчику, положила свою холодную руку на его руку, и этим все было сказано.
Харка посмотрел на Уинону. Казалось, она спала, но ее дыхание не было дыханием спящей. Харка провел рукой по ее волосам, и девушка приоткрыла глаза, но не шевельнулась. Мальчик осторожно подтянул к себе праздничное платье сестры и стал надевать его. Нож, вложенный в ножны, висел у него на шнурке: он не снимал его вечером. Осторожно подтащил к себе ружье и снаряжение. Свернул меховое одеяло. Неслышно, совершенно неслышно поднялся, двинулся к выходу. Бросил последний взгляд в глубь типи и заметил, как Уинона натянула одеяло на голову. Дочь изгнанника и сестра убежавшего брата будет очень одинокой, очень…
Мальчик вышел из типи и пошел словно девочка, которая рано поднялась. Ему приходилось быть очень осторожным, чтобы не было заметно, что у него за плечами под накинутым одеялом ружье. И никто из дозорных не обратил на него внимания. Мальчик прошел в кусты к своему коню. Он нашел его там, где и предполагал. Конь выбрал местечко с густой травой. Харка быстро перерезал путы. Надо было спешить: слышались шаги кого-то из дозорных. Но, видно, тот не очень торопился, и, прежде чем он что-нибудь предпринял, Харка вскочил на коня и понесся по прерии на запад.
Еще мальчик услышал негромкий крик. Оглянулся. Но кустарники были уже далеко позади, и вот они уже совсем исчезли, пропали вдали. Местность была холмиста, и увидеть его издали уже было нельзя.
След отца, начало которого он заприметил ночью, был хорошо виден в наступающем рассвете. Мальчик торопил своего мустанга, нашептывал ему что-то на ухо, и животное неслось изо всех сил. Кроме коня Татанки-Йотанки, во всем стойбище не было мустанга, который бы мог догнать Харку. Но, может быть, его и не будут преследовать? Или, может быть, погоня соберется уже слишком поздно?
Воздух освежал Харку. Он ехал очень долго. Давая передохнуть коню, переходил с галопа на шаг, снова скакал галопом. Время уже перевалило за полдень, а он все еще ехал.
И вдруг Харка потерял след. Он стал внимательно всматриваться в последние заметные отпечатки копыт, и тут ему пришло в голову, что отец решил запутать следы.
Тогда Харка спрыгнул с коня, снял стеснявшее его женское платье и бросил на спину лошади. Он стал тщательно осматривать почву. Вот тут Матотаупа как будто слез с коня. Вот следы мустанга, который свободно бродил по прерии. Вот тут конь щипал траву. И никак было не определить, в каком же направлении Матотаупа направился дальше. И коня поблизости не видно, хотя следы очень свежие. Сумеет ли Харка найти отца? Матотаупа хороший охотник и воин, и уж, если он захотел запутать след, сможет ли мальчик отыскать его?
Харка оперся о своего взмыленного мустанга.
И тут животное подняло голову и стало принюхиваться.
У Харки снова вспыхнула надежда: беспокойство коня не говорило об опасности, скорее наоборот. Животное вело себя так, как будто почуяло что-то знакомое. Харка отошел в сторону и тоже стал прислушиваться. Но все было тихо.
— Отец! — громко сказал мальчик. — Отец! — повторил он, даже не задумываясь, зачем он это делает. — Отец!
И произошло чудо! Чудо, на совершение которого Харка надеялся, и все-таки это было чудо. Рядом с Харкой поднялась высокая фигура.
— Отец!
Матотаупа не мог говорить. Он прижал мальчика к себе на одно мгновение, всего на одно мгновение. Потом взял за руку и повел к своему коню, который лежал в небольшой ложбинке. Бизоний конь Харки пошел за ними. И лошади приветствовали друг друга так, как это бывало всегда. Матотаупа и Харка молчали. Они легли рядом друг с другом на землю и положили головы на шею коня. Солнце освещало прерию своими последними лучами, и трава уже шелестела от вечернего ветерка. Харка прижался щекой к плечу отца. И все еще не было сказано ни слова. Да и нечего было говорить: они принадлежали друг другу. Они разделят тяжесть изгнания. Они свободны, как птицы.
Да, они никогда не смогут прийти к людям своего рода, никогда по вечерам не услышат флейты, а по утрам веселого крика детей, никогда не будут танцевать с обитателями стойбища бизоний танец, никогда не будут сидеть с соплеменниками у потрескивающего очага, никогда не наденут куртки, расшитой матерью или сестрой…
Никогда!
И все потому, что Хавандшита лжец. Потому, что все поверили ему, даже Татанка-Йотанка, даже Четан, даже Курчавый.
Харка отдал отцу свой нож, но когда хотел вручить ему и ружье, Матотаупа отказался: пусть Харка сам пользуется ружьем.
Вместе Матотаупа и Харка были достаточно сильны. Достаточно сильны, чтобы жить в диких прериях, которые были их родиной. О дальнейшем они еще не думали. Все остальное, что могло сопутствовать их горькой судьбе — сомнение, ненависть, жажда мести, — все это было сейчас от них далеко.
Так посидели они вдвоем, потом поднялись, сели на коней и направили свой путь дальше на запад. И тут Матотаупа произнес первые слова:
— До гор я должен ехать не оглядываясь, в этом я поклялся. Места охоты нашего племени нам надо забыть навсегда.
Гора хранит молчание
Солнце стояло в зените. В полуденной жаре колебался воздух. Ветры, обычные спутники весны в Блэк Хилсе, утихли. Лес пах смолой. Вывернутые с корнями деревья умирали, и на их месте пробивалась трава и молодые кустики. Жужжали пчелы.
На краю обрыва в тени ветвей стоял медведь. Солнечные лучи, пронизывая только что развернувшуюся листву, играли на его бурой шкуре, поблескивали в маленьких глазках.
Медведь присел, поднял передние лапы, уложил их уютно одна на другую, глубоко втянул воздух, подумал и еще раз принюхался. Наконец, он поднялся и начал пробираться через поваленные стволы. Искусно балансируя на ветвях, цепляясь длинными когтями, он влез на толстый ствол с могучей кроной и забрался в самую гущу веток.
У одного из суков, в дупле, копошились пчелы, и косолапого привлек запах меда. Встав на задние лапы, он запустил переднюю в дупло и, вытащив назад, стал с удовольствием ее обсасывать.
Вот тут-то пчелы и обратили на него внимание и облепили со всех сторон.
Медведь заревел, принялся отбиваться от них лапами, но маленькие насекомые не отступали и жалили его. Напоследок косолапый все-таки запустил еще раз лапу в дупло, облизал ее, потом поспешил по стволу вниз и с легкостью белки соскользнул на землю. Но рассерженные пчелы продолжали преследовать его, а он все бежал и бежал. И вдруг встал, точно окаменев.
