И мальчик словно превратился в каменное изваяние.
Татанка повернулся и вышел.
Харка остался один.
Он не шевелился. Скрестив ноги, сидел он на земле у очага, в котором остывала зола. Ружье он положил на колени.
В типи проникало немного света, и Харка мог различить окружающие предметы. Пол был покрыт шкурами, на жердях висели удивительные вещи: шкуры змей и других животных, высушенные жабы, барабаны, маски, колпаки. С раннего детства мальчик был приучен к преклонению перед силой жреца, и мрачное, необыкновенное убранство его жилища усиливало в нем чувство нависшей опасности.
Радостный шум в стойбище постепенно затих, и его сменил другой, непонятный шум. До Харки доносились отдельные голоса, но слов было не разобрать. Все громче и громче звучали эти голоса, но не слышно было среди них ни голоса отца, ни голоса белого человека, который принес мацавакены и минивакен. Скоро отдельные голоса стало различить невозможно, только громкий гул проникал в типи.
Харка пытался представить себе, чем могут быть взволнованы люди. С наступлением утра должно было обнаружиться позорное поведение Старой Антилопы, Ворона и сыновей Ворона. Харке перестало казаться смешным то, что он видел ночью в типи отца. Он уже понимал, что необыкновенное поведение воинов, пораженных таинственной водой, — это позор, и догадывался, что это-то событие и вызвало в стойбище переполох. А он, Харка, который все видел, вынужден сидеть здесь в плену и молчать. И Харка все больше и больше верил в то, что жрец знает о его ночной вылазке. Порой ему начинало казаться, что оба жреца могут обвинить во всем Матотаупу и рыжеволосого стрелка, ведь именно они способствовали падению пяти воинов. Страх перед этим обвинением глодал мальчика, как червь. Харка уже давно предчувствовал, что Хавандшита задумал что-то недоброе, а теперь, после рассказа Далеко Летающей Птицы, старый Хавандшита представлялся ему в виде злого духа, распростершегося над воинами и великим охотником — Матотаупой. Татанке-Йотанке не находилось места в этом представлении: о великом жреце Харка мог думать только с большим уважением. Не находилось места в его видениях и для Рэда. Но рядом с Харкой как будто бы стоял хороший белый человек и смотрел задумчиво и печально.
Мальчик вцепился обеими руками в ружье и прижал его к коленям. Это было оружие, прекрасное оружие. Оно не было ни духом, ни чудом. И пусть оно когда-то принесло зло, сейчас оно подчинялось ему, Харке.
И Харка заговорил сам с собой: «Ты должен быть совершенно спокоен. Ты должен прислушиваться ко всему, что ты можешь услышать, будучи пленником жреца. И все, что ты услышишь и увидишь, ты должен как следует обдумать. Хау».
С этого момента он отогнал от себя все видения и насторожился, как охотник, подстерегающий дичь. Все должно быть услышано, замечено. И, если потребуется, он должен немедленно действовать.
Харка зарядил ружье, не вполне представляя себе — зачем.
Шум снаружи смолк. Харка напряг слух, пытаясь уловить хотя бы малейший звук, и, наконец, услышал что-то похожее на легкие удары в барабан.
Мальчик обратил внимание на солнечные лучи, которые падали на землю сквозь дымовой клапан, и, заприметив одно из пятнышек света, решил по нему следить за течением времени.
Вскоре негромкие звуки, которые он принял за удары барабана, стихли и наступила полная тишина. Но вот зазвучала чья-то речь. Стены типи приглушали звук, и мальчик не мог разобрать слов, но голос был незнакомый. Возможно, говорил Татанка-Йотанка. Судя по звуку голоса, дело происходило в одной из типи. Скорее всего, в типи вождя. Видно, говорил он громко и настойчиво, иначе здесь совсем ничего не было бы слышно.
Но вот голос смолк, и наступила тишина. И тут же ее разорвал крик. Харка весь сжался и еще крепче вцепился в ружье: это кричал отец! И еще раз прозвучал его голос, полный протеста:
— Неправда, неправда, неправда!
«Неправда!»
О, это слово и то, как оно было произнесено, о многом сказали Харке. Отца обвиняли. Обвинение, видимо, было ужасно. Но обвинение было несправедливо. Оно было ложно. Ложно!
Итак, когда Татанка-Йотанка пришел к Харке, он уже знал, что ему предстоит обвинять Матотаупу. Но, видно, он также знал и о том, что Харка был свидетелем, что его отец выстоял против колдовской воды, иначе ему незачем бы прятать Харку в типи жреца. Харку — единственного свидетеля правоты отца!
Но неужели и великий жрец — лжец?! Этого не может быть! Нет, этого не может быть!
Кто же ввел в заблуждение Татанку-Йотанку?
Хавандшита? Да, Хавандшита!
Это станет всем известно. Это должно быть известно всем!
Харка еще раз услышал крик отца, и все стихло. И снова послышалась чья-то приглушенная речь. Это, наверное, опять Татанка-Йотанка. Послышались и другие злобные голоса, угрозы.
Что же делать?!
Выскочить наружу, выстрелить, привлечь общее внимание и рассказать обо всем, что он видел ночью, чтобы все поняли, что отец невиновен? Чтобы и отец знал, что Харка не верит лживому обвинению…
И Харка уже готов был осуществить свое намерение, но полог раскрылся
— и вошел Хавандшита в сопровождении Шонки. Харка рванулся с земли и встретил вошедших стоя, с заряженным ружьем в руках.
Хавандшита и Шонка замерли. Полог типи за ними опустился. Хавандшита уставился на мальчика.
Но Харка не смотрел на жреца, он смотрел на Шонку. Тот слегка расставил ноги, раскрыл рот и опустил голову, словно бык, приготовившийся к прыжку.
— Отдай мацавакен Шонке! — приказал старый жрец сыну Матотаупы.
Харка не двинулся с места.
— Подойди! — сказал Харка своему давнишнему врагу с таким спокойствием, которое насторожило Шонку.
И Шонка заколебался. Хавандшите стало стыдно: уж не подумал бы кто, что он боится мальчишки, и он бросился вперед, чтобы отобрать у Харки ружье. Харка, как будто подчиняясь приказу жреца, протянул ружье Шонке и в то же мгновение нажал на оба курка. Прогремело два выстрела. Шонка отскочил, словно отброшенный ударом, а Харка, не выпуская из рук ружья и боеприпасов, выскочил вон.
Снаружи толпились люди, взволнованные происшедшими событиями. Они молчали и не двигались, напуганные выстрелами. Страх парализовал их, и никем не задержанный Харка бросился в типи отца.
Он вошел и остановился.
Огонь в очаге еще горел. Женщин и девушек не было. У очага стоял Матотаупа. Лицо его было смертельно бледно. На полу, у ног вождя, лежали разорванные жгуты из прутьев ивы. На руках вождя еще виднелись следы веревок.
Напротив Матотаупы стояли Татанка-Йотанка и несколько воинов. Медленно, совсем медленно, великий жрец повернул голову и посмотрел на Харку. А отец даже не поднял на сына глаз, настолько он был поглощен своими переживаниями. Татанка-Йотанка двинулся к мальчику. Тогда и отец заметил сына с мацавакеном. И Харка мучительно соображал: чем же, чем он может помочь? Матотаупа совершенно спокойно смотрел на сына, и Харке было ясно, что он никогда не способен сделать что-нибудь во вред отцу, никогда он не выступит против него, и ничто не заставит его в этот позорный час отступиться от своего отца.
