Медленно шагая по аллее, дальняя перспектива которой терялась в сумерках, Берендеев размышлял об измене как о некоем пределе, разбивающем человеческую жизнь на "до" и "после". Суть "после" заключалась в отделении оскорбленного чувства от жизни, в провозглашении им, так сказать, суверенитета, независимости, отдельного государства. Берендеев долго мучился, пытаясь дать определение ускользающему как ветер понятию "оскорбленное чувство", пока наконец не решил, что в "сухом остатке" это, видимо, добровольное смирение отдельно взятого человека перед обстоятельствами, пассивная (вынужденная) его вера в то, что жизнь имеет некий смысл, готовность человека довольствоваться относительно (дом, семья и так далее) малым, то есть, повторяя слова героя Вольтера, возделывать свой сад.
Случалось, однако, что после измены высвободившееся (освобожденное?) оскорбленное чувство (как душа над телом после смерти) воспаряло над обыденностью, подобно горячему воздуху, расширялось, утрачивая при этом способность смешиваться с повседневной жизнью и тем самым сообщать (возвращать) ей смысл. Отныне оскорбленное чувство, точнее, новая его ипостась стремилась не внутрь, а вовне, не вглубь, а вширь, приобретала иной масштаб, предпочитала оперировать категориями не отдельно взятых людей, но человечества, которое уже воспринималось не как нерушимый мир Божий, но безобразный хаос, который следовало упорядочить, привести в соответствие с новыми - масштабными - единицами измерениями.
Теперь Берендеев знал, что случается с людьми после освобождения и перерождения оскорбленного чувства. Большинство, потосковав-попереживав, возвращается в Ничто (общественный планктон, заросли мыслящего тростника). Некоторые - самые слабые или, напротив, самые последовательные - добровольно уходят из жизни, оставив глупые записки. Некоторые же - их единицы революционно выпрастываются из-под диктатуры обыденности, откомандировываются в распоряжение неких сверхидей, величественные здания которых сами же и возводят из подручного материала. Берендеев подумал, что все сверхидеи мира, разные, как лед и пламень, гений и злодейство, добро и зло, происходят из единственного строительного материала - из развалин, мусора прежней жизни, оставшихся после утраты человеком оскорбленного чувства.
Но мусор являлся таковым лишь на первый взгляд. В процессе строительства он волшебно, подобно "вещи в себе" преображался. Так глина была бессловесной и бесчувственной лишь до тех пор, пока Господь не вознамерился вылепить из нее первого человека. На определенном этапе строительства мнимый мусор мистически оживал, превращался в соархитектора и сопрораба. Здание росло само, как лесной, ядерный, а может, еще какой-нибудь гриб, контуры его терялись в небесах.
Размышляя над природой сверхидей, писатель-фантаст Руслан Берендеев пришел к выводу, что обида на жизнь - всего лишь первичный, зачастую мимо, в пустоту, толчок к ее возникновению. Ему открылось, что существует некая скрытая от разума классификация сверхидей, подобная невидимой периодической системе элементов Менделеева, и тот или иной человек выступает всего лишь в роли проводника, "говорящей головы", медиума, озвучивая, пробуждая или воскрешая к жизни ту или иную сверхидею, когда приходит ее время. Это подтверждалось как печальной участью большинства проводников сверхидей, так и неуправляемым кодом развития самой сверхидеи - от позитива к негативу, от добра к злу, от жизни к смерти. Берендеев подумал, что сверхидея - это паровоз, к которому в идеале прицепляется мир, но в действительности - только определенная его (зачастую невидимая) часть. И еще подумал, что хорошо бы успеть спрыгнуть с паровоза, пока он не сошел с рельсов, потому что мир - слишком длинный и разнокалиберный состав, чтобы его мог утянуть один, пусть даже сверхмощный, паровоз.
Мир ценен еще и тем - посмотрел на растворяющиеся в закатном небе верхушки деревьев Берендеев, - что в нем есть уголки, где можно укрыться, когда взрываются паровозы идей и сходят с рельсов вагоны бытия.
...Он вспомнил, как далеким весенним вечером, выслушав председателя совета директоров "Сет-банка" Нестора Рыбоконя, молча направился к двери. Внутренне Руслан Берендеев был готов смириться с тем, что мир сошел с ума, но не был готов смириться с тем, что сумасшедшие встречаются буквально на каждом углу. Было смертельно тихо, и ему казалось, что он слышит дыхание крылатого, попирающего копытами земной шар осла. Но может, то был сухой шелест его крыльев (почему-то Берендееву казалось, что у осла крылья как у саранчи).
Он оглянулся.
- Ты забыл статуэтку и плащ, - произнес Рыбоконь. В круглых роговых, напоминающих иллюминаторы очках, склонившийся над бумагами, он совершенно не производил впечатления сумасшедшего. Скорее за сумасшедшего можно было принять писателя-фантаста Руслана Берендеева, отказывающегося от плаща (халата Штучного доктора) и золотого крылатого осла.
Берендеев подумал, что упустил момент, когда они с банкиром перешли на "ты". Если, конечно, был такой момент.
- Я могу взять, - сказал Берендеев. - И ты больше никогда меня не увидишь. Тебе останется утешаться древним японским стихом: "Дожил до седых волос, но не знаю, отчего мужчинам и женщинам, старым и молодым, умным и глупым, нравится получать подарки?", - процитировал по памяти без большой, впрочем, уверенности, что цитирует точно.
- Никто не в силах преодолеть мистическую сущность подарка, - задумчиво посмотрел на крылатого осла, видимо, прощаясь с ним, Рыбоконь, - она довлеет, не спрашивая.
- Мистическую сущность? - Берендеев, вернувшись к столу, взвесил на руке статуэтку. - В чем же, по-твоему, мистическая сущность... трехсот, наверное, граммов золота?
- Она в том, - внимательно и строго (как профессор на подающего надежды, но разболтанного студента) посмотрел на него Рыбоконь, - что я дарю тебе весь мир.
- Вот как? - как ни странно, не удивился Берендеев. - Что же в таком случае ты оставляешь себе?
- Не я решаю, что оставить себе, - вздохнул Рыбоконь.
- А я не верю в мистическую сущность подарков, - пожал плечами Берендеев.
- Значит, у нас появился шанс установить истину, - поднялся с кресла, давая понять, что аудиенция подошла к концу, банкир. - Было чертовски приятно познакомиться.
- И... все? - Берендеев увидел в зеркале свое отражение. Он был похож на опасного идиота: с тусклой уродливой статуэткой в руке, с переброшенным через руку серым - не по погоде - плащом. Берендеев попытался определить, чем пахнет плащ, но это был определенно не запах серы. Скорее всего, пыли и... тоски, смертной тоски, если, конечно, у тоски есть запах. - Чей это плащ? - вдруг спросил Берендеев.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
