Рамирес выложил на стол конверт, который забрал из компьютерного центра. Там были отпечатки всех восьми кадров с промелькнувшим на фоне кладбища человеком с камерой. Компьютерщик усилил резкость двух лучших изображений, но и это, к сожалению, мало чем помогло. Глаз не было видно, на переносицу падала тень от козырька бейсболки, нос и подбородок прятались в вороте джемпера. Открытой оставалась небольшая полоска кожи, но определить ее оттенок и фактуру было невозможно. Компьютерщик показал фотографии специалисту по системам видеонаблюдения, и тот высказал предположение, что убийцей был мужчина от двадцати до сорока лет.
— Нам это почти ничего не дает, — сказал Рамирес, — но будет чем порадовать Кальдерона. Наш первый портрет убийцы… все же лучше, чем никакого портрета.
— Но кто он? — спросил Фалькон, удивив Рамиреса неожиданной горячностью. — Действует ли он в одиночку? Или его наняли? Каковы его мотивы?
— И можем ли мы теперь быть уверены, что убитый не знал убийцу? — в свою очередь спросил Рамирес, подхватывая тон Фалькона.
— Я лично уверен. Мне не хотелось бы доказывать это в суде, но я не сомневаюсь, что он получил нужную ему информацию в «Мудансас Триана», проник в квартиру с помощью Элоисы Гомес и оставался там до прихода горничной. И все это он проделал, чтобы нас запутать.
— Тогда, мне кажется, нам надо вызвать Консуэло Хименес и с пристрастием допросить ее насчет этих снимков… а вдруг под нажимом она и расколется, — заявил Рамирес. — Ведь она единственный близкий жертве человек, и к тому же у нее есть вся необходимая информация и определенный мотив.
— На данном этапе я предпочитаю работать вместе с Консуэло Хименес, а не против нее. Я встречаюсь с ней в полдень, чтобы разобраться со всеми деловыми партнерами ее мужа и посмотреть, у кого могли быть мотивы его убить, а у кого нет.
— Разве это не позволит ей манипулировать следствием, старший инспектор?
— Вовсе нет… потому что мы будем копать и самостоятельно. Вы займетесь Хоакином Лопесом из «Sinco Bellotas». С ним стоит побеседовать. Перес отправится в муниципалитет и узнает названия компаний, связанных со строительным комитетом «Экспо — девяносто два». Фернандес пойдет в лицензионное управление и вытащит из них все возможные сведения, а потом — в департамент здравоохранения и пожарную службу, и только опросив всех, вплоть до цветочниц, всучивающих букеты посетителям ресторана, забывшим о романтике, мы оставим сеньору Хименес в покое. Так что, хотя мы и сотрудничаем с ней, она постоянно будет под прессингом.
— А как насчет местных рэкетиров?
— Если бы их что-то не устраивало, они просто сожгли бы один из ресторанов, но не стали бы мучить и убивать владельца. Однако, думаю, нам стоит их прощупать.
— А наркотики? — поинтересовался Рамирес. — Если учесть, что мы имеем дело с экстремальным поведением — с психопатической жестокостью.
— Свяжитесь с отделом по борьбе с наркотиками и проверьте, нет ли у них чего-нибудь на Рауля Хименеса или кого-нибудь из его знакомых.
Через пятнадцать минут подошли остальные члены его группы. Фалькон устроил в кабинете летучку, показал коллегам полученные с видеопленки отпечатки и каждого загрузил рутинной работой на весь долгий тяжелый день. У Серрано он спросил о хлороформе и хирургических инструментах; из больниц пока не было ничего нового, там всё еще проверяли свои запасы, и Серрано продолжил обследование лабораторий. Баэну Фалькон послал в «Мудансас Триана» пообщаться с рабочими и, в частности, выяснить, что они делали в субботу утром во время похорон Хименеса. Все разошлись, а Фалькон долго беседовал по телефону с судебным следователем Кальдероном, после которого позвонил еще и комиссар Лобо. Вообще-то Фалькон ненавидел долгие пустые разговоры, но сегодня и Кальдерон, и Лобо первыми стали прощаться. После этого он рьяно занялся канцелярской работой, чего прежде никогда не делал в понедельник с утра, особенно во время расследования, но, довольно быстро закончив, удалился на встречу с Консуэло Хименес.
Они начали с просмотра присутствовавших на похоронах. Сеньора Хименес назвала их всех по именам и рассказала, какое отношение они имели к ее мужу. Неизвестных в толпе приглашенных не было. Затем они восстановили события последнего дня, а потом и последней недели жизни Рауля Хименеса. Встречи, обеды, приемы, совещания со строителями, со специалистами по садовому дизайну и по системам кондиционирования. Она передала ему список компаний, с которыми они имели дело в последние шесть лет: одни процветали, другие прогорели, третьи не выдержали конкуренции. После сообщения Рамона Сальгадо плохо верилось в то, что единственными врагами Рауля Хименеса могли быть поставщики мяса, рыбы, зелени и цветов, которые потерпели убытки на обслуживании его ресторанов. Консуэло Хименес все чаще посматривала на свои дорогие наручные часы, и Фалькон решил, что пришло время выложить главный вопрос.
— А как насчет строительного комитета «Экспо — девяносто два»? — поинтересовался он. — Могу я ознакомиться с этими бумагами?
— С какими бумагами? — спросила она.
— С отчетной документацией вашего мужа.
— Она не здесь, — ответила донья Консуэло и вызвала секретаршу, — и не в квартире.
Услышав тот же вопрос, секретарша выдала хорошо отрепетированный ответ с таким видом, словно рассчитывала получить прибавку к жалованью. Сеньора Хименес стала торопить Фалькона, ссылаясь на то, что ее ждут дети. Фалькон, сидя в кресле, наблюдал, как она собрала свои вещи и встала у двери, барабаня ногтями по сумочке.
— Наша встреча была очень продуктивной, — сказал он вполне искренне, потому что ее хорошо обдуманный визит к нему прошлым вечером и ее выборочное содействие сегодня утром дали ему первый повод заподозрить, что ее решимоость под влиянием честолюбия могла перейти в жестокость.
Он приехал домой обедать. Энкарнасьон оставила ему большую кастрюлю астурианской похлебки — фасоль, chorizo,[65] morcilla.[66] Ему совсем не хотелось есть, но он надеялся, что жирная еда и два бокала вина нагонят на него сон. Фалькон прилег, мучимый сомнениями, правильно ли он ведет расследование. В животе — бульканье. В ногах — подергивание. Одним словом, фиксация еще большего возбуждения. Он молил о сне, но сон не приходил. Тогда он позвонил Рамону Сальгадо и, только не дождавшись ответа, вспомнил, что тот отбыл в Сан-Себастьян за сестрой, чтобы отвезти ее в Мадрид.
Когда он ехал на работу, ладони мерзко липли к рулю, в кишках бултыхалось непереваренное сало, а язык был шершавым, как замша. Его ум упорно отказывался сосредоточиться на одной мысли и додумать ее до конца. Отчаяние, как попавшее в блюдо прогорклое масло, отравило его всего. Он притормозил у тротуара на проспекте Республики Аргентины и позвонил своему врачу, но тот мог принять его только утром. Ему предстояло перетерпеть еще одну ночь, что его страшно испугало, хотя он понимал всю нелепость этого страха. Он вспомнил, каким он был пять дней назад, как прекрасно, уверенно он себя чувствовал. От неожиданно выступивших слез у него защипало глаза. Он прижался лбом к рулю. Что же все-таки происходит?
Фалькон вылез из машины, вытер глаза и встряхнулся. Потом зашел в ближайший бар и заказал то, чего никогда прежде не пил: бренди. То, чем успокаивают нервы во всех фильмах. Бармен стал перебирать названия — «Соберано», «Фундадор», бывшие для Фалькона пустым звуком. Он попросил любого и чашечку черного кофе, чтобы перебить запах.
Одним глотком проглоченное бренди разодрало его легкие на части, и ему потребовалась пара минут, чтобы перевести дыхание. Он дотронулся до чашечки с кофе и вздрогнул, напуганный мыслью, что рука, опиравшаяся на стальную стойку, вовсе не его. Он потряс ею, посгибал пальцы, дотронулся до лица. Бармен наблюдал за ним, вытирая шеренгу стаканов.
— Повторить? — спросил он. Фалькон кивнул, удивляясь самому себе. Янтарного цвета жидкость тонкой струйкой пролилась в стакан. Как он завидовал сейчас бармену, как ему хотелось такой же твердой рукой держать бутылку над краем стакана, не боясь расплескать ее содержимое! Он залпом выпил вторую порцию бренди, обжег рот горячим кофе, шлепнул купюру на прилавок и ушел.
