Фалькон в задумчивости поочередно щелкал костяшками пальцев. Выступление было что надо, хотя и не в духе Рамиреса. Во-первых, оно отличалось сжатостью, а во-вторых, объективностью. Рамирес был человеком субъективным и реактивным. Арестовать Консуэло Хименес и с пристрастием ее допросить — вот это его метода.
— Итак, вы оба считаете, что нам надо собирать компромат на Консуэло Хименес?
Рамирес кивнул, Перес пожал плечами.
— Она крепкий орешек, — сказал Фалькон, — и пока мы не можем предъявить ей ничего такого, что бы хоть малость ее встревожило. Так что нам придется здорово потрудиться.
— А как насчет наблюдения? — спросил Рамирес.
— Я пока что не могу дать добро на такие расходы, — сказал Фалькон. — Нужны более весомые основания. Версия устранения мужа ради любовника провалилась, да и версия убийства из-за сделки с Хоакином Лопесом тоже не слишком убедительна, хотя ее и стоит отработать, не посвящая в это Кальдерона.
— Во всяком случае, сеньор Лопес предложил нам свою помощь.
— Не сомневаюсь.
— А если отыщется что-нибудь интересное в Мадриде, вы установите за ней наблюдение?
— Если она была причастна к убийству, тогда да, а если, к примеру, к магазинным кражам, то нет.
— Чтобы действительно ее прищучить, нам надо доказать, что она связана с тем типом на кладбище, — сказал Перес, застопоривая разговор.
— Что он там делал? Задайтесь таким вопросом, — сказал Фалькон. — Работу свою он выполнил. Если он действовал по чьему-то поручению, то зачем снимать на кинопленку похороны?
— Может быть, он занимается съемкой, чтобы потом вымогать деньги? — предположил Перес.
— По-моему, это уже перебор.
— А исчезновение Элоисы Гомес не перебор? — спросил Рамирес. — Жена засекла ее на том самом видео, которое мы смотрели после того, как увезли труп ее мужа.
— Мне кажется, связь между убийцей и Элоисой…
— Возможно, жене не понравилось, что сообщник присутствовал при той сцене, — предположил Перес.
— Скажите лучше, к чему он устроил эти игры с мобильным телефоном Элоисы Гомес? — заметил Фалькон. — Что значит эта фраза про «свою историю»?
— Какая еще фраза? — спросил Рамирес.
— Я же вам говорил.
— Вы говорили про «Близко ли мы друг от друга?» и «Ближе, чем вы думаете», — уточнил Рамирес, — а ни о какой «своей истории» не упоминали.
Фалькон был удивлен и обескуражен. Больше всего его испугало такое беспамятство. Видимо, во всем виновато бренди. Он рассказал им о том, что произошло на мосту.
— Шутник, — сделал вывод Рамирес.
— Псих, — дал свое заключение Перес.
— Само по себе это лишено смысла, но если звонивший — человек с кладбища, это может означать, что он намерен действовать дальше, — сказал Фалькон. — Следовательно, мы должны быть абсолютно беспристрастны. Нам нельзя сосредоточиваться исключительно на Консуэло Хименес, отметая другие возможности.
Рамирес в возбуждении заходил по кабинету. Фалькон отпустил их, но потом вернул Переса.
— Я все-таки попрошу вас еще чуть-чуть повозиться с этими списками, — сказал Фалькон. — Вот, возьмите первые два и выясните, какие компании до сих пор существуют. Потом узнайте имена директоров, исполнительных и прочих, которые работали в этих компаниях с девяностого по девяносто второй год. Вот и все. На этом мы тему закроем.
16
Понедельник, 16 апреля 2001 года,
полицейское управление,
улица Бласа Инфанте, Севилья
К удивлению Фалькона, замкнутого по натуре, ему вдруг стало не по себе в одиночестве. Сразу после ухода Переса его охватило беспокойство, страх, что у него что-нибудь стрясется с мозгами. Он не доверял себе. Он чувствовал себя как старик, заметивший первые признаки надвигающегося маразма — моменты растерянности, провалы в памяти, неспособность разобраться в простейших вещах — и ощущающий неизбежность постепенного выпадения из жизни. Люди были той средой, которая напоминала Фалькону о его былой уверенности. Он не мог сосредоточиться на отчете экспертов-криминалистов. В груди стала нарастать паника, и ему пришлось походить по кабинету, чтобы она улеглась.
Им овладело такое отчаяние при мысли об ожидающем его одиноком вечере, об отделяющей его от встречи с врачом мучительной ночи, что он позвонил в Британский институт и попросил вновь зачислить его на курсы разговорного английского языка, куда он записался год назад, но давно не ходил. В результате он неожиданно для себя очутился в аудитории, где с благоговейным ужасом выслушал рассказ преподавательницы-шотландки о перенесенной ею лазерной операции на глазах. Лазером режут глаз? Он о таком и помыслить не мог.
После занятий он пошел вместе с несколькими слушателями чего-нибудь выпить и закусить. В компании незнакомцев он неожиданно почувствовал себя комфортно. Они не знали его и не могли заметить его странностей. Ему теперь придется держаться подальше от своей сестры и ее друзей. Это была его новая жизнь, и так он уже и воспринимал ее по прошествии всего лишь нескольких дней.
Он добрался до дома в час ночи, совершенно без сил. Это была усталость, дотоле ему неведомая. Глубокая конструкционная усталость, как у старинного моста, веками выдерживавшего тяжесть трясшихся по нему повозок и напор неумолимой воды. У него дрожали ноги, похрустывали суставы, но тот паразит, который поселился у него в мозгу, был шустр, как ночной зверек. Фалькон потащился в спальню, с трудом преодолевая подъем, как кухонный мальчишка с тушей на загорбке.
Когда он забрался под одеяло нагишом — впервые со времен детства, — постель оказалась влажно-холодной. Веки сами собой сомкнулись, тяжелые, словно камни.
Но сон все не приходил.
Перед глазами роились призрачные образы. Отвратительные рожи, которые он назвал бы невообразимыми, если бы они не порождались его воображением. Каждый раз, когда его мозг опрокидывался в темноту, они являлись и выталкивали его обратно. Фалькон метался на кровати, включал свет, давил на глаза кулаками. Он, не задумываясь, вырвал бы их, если бы был уверен, что заодно лишит зрения и свое внутреннее око. Внутреннее око. Он ненавидел это выражение. Его отец ненавидел его. Поэтому и он его ненавидел. Высокопарное и неточное. Он расплакался. Мама дорогая, что же это такое? Безудержные, сокрушительные рыдания заставили его сесть в постели.
Фалькон сбросил одеяло и на ощупь двинулся к двери, ослепший от слез. На галерее он попытался взять себя в руки. Ухватившись за перила, он посмотрел во внутренний дворик, увидел уставленный в небо черный зрачок фонтана и подумал, что стоит только перегнуться через балюстраду, нырнуть вниз головой на мраморные плиты, и за последним какофоническим треском разбивающегося вдребезги черепа наступит тишина. Долгожданный покой.
Искушение было слишком большим. Он отмел его и, с трудом спустившись по лестнице, вошел в кабинет. Там он открыл бар, забитый бутылками виски, любимого отцовского напитка. Он вытащил пробку из первой попавшейся под руку бутылки и стал глотать прямо из горлышка. У виски был вкус и запах отсыревшего угля, но обжигало оно как тлеющая головня.
Большое напольное зеркало позволило ему увидеть себя во всей своей новой красе — голого, дрожащего, с опавшими гениталиями, с заплаканным лицом, вцепившегося обеими руками в бутылку, как в спасательный круг. Он и впрямь ощущал себя пловцом в бескрайнем море, утратившим надежду добраться до берега. Фалькон опять хлебнул этого жидкого гудрона и осел на колени. Он все еще плакал, если можно было так назвать мощные сотрясения тела, как будто пытавшегося извергнуть нечто, превосходящее его размерами. Он снова приложился к бутылке и глотал, глотал, пока не перелил в себя все ее содержимое. Он упал навзничь, бутылка выскользнула у него из рук и покатилась прочь. Этикетка замелькала, удаляясь. Его вырвало битумным дистиллятом, и он, словно по свежему черному асфальту, покатился в сверкающую темноту.
