Читаем без скачивания Болезнь Китахары - Кристоф Рансмайр

– Эва, под себя ходит, – сказал санитар, – впору еще и пеленать его. За отдельную плату.

Вояка забрал себе в голову, что угодил во вражеский полевой госпиталь, и не пожелал расстаться ни с пожарной каской, ни с орденами, даже когда санитар повел его в умывальную, в закуток, где стоял деревянный чан и несколько жестяных ведер. Лишь после того, как Лили сказала, что по всем законам военного времени он теперь пленный и, если будет выполнять распоряжения санитара, обращаться с ним будут уважительно, – лишь после этого Вояка уступил, позволил снять с себя каску, и ордена, и одежду. Потом Лили, вручив санитару жевательный табак, шнапс и талон на канистру керосина, отправилась в Собачий дом.

– Я ей сказал, что твоему отцу не место в бараке для больных и в лазарете, его надо отправить в пансион для ветеранов, – повторил Амбрас в этот вечер, когда Лили рассказала Телохранителю историю Вояки и их возвращения с Ледового перевала. Выполнив безмолвный приказ Собачьего Короля, Беринг откупорил еще бутылку красного и тоже присел к столу.

– В пансион? В Хааге? – спросил он.

В Хааге Союз бывших фронтовиков держал пансион для ветеранов, располагавшийся в помещении гостиницы, на фасаде которой по сей день красовалась белесая от непогоды вывеска – Отель «Эспланада».

– Нет, я имею в виду не «Эспланаду», – ответил Амбрас, – не Хааг. Я говорил о пансионе в Бранде.

В Бранде? Но это ведь уже за перевалом. По ту сторону зональной границы. В Бранде начиналась равнина. Тому, кто собирался в Бранд, был нужен пропуск и уважительный повод, либо он должен был хорошо знать окольные пути, вот как Лили.

– Почему в Бранде? – спросил Беринг.

– Потому что в Бранде о нем позаботится Армия, а в Хааге старик долго оставаться не сможет, – ответил Собачий Король, – И он не сможет, и вообще никто.

Лили, наклонившаяся к лежащему под столом догу и шептавшая ему ласковые ребячливые прозвища, выпрямилась так резко, что собака тоже испуганно вскочила.

– Что значит «никто»? И он, и вообще никто. Что это значит?

Никто. Словно ненароком обронив это волшебное слово, заклинающее безлюдье, нехоженые дебри и пустыню, и поневоле взвешивая теперь, стоит ли говорить дальше, взять это слово назад или просто отмолчаться, Амбрас ответил после долгой паузы, во время которой слышно было только, как чешется дог:

– На озере… На озере никто не сможет остаться. В будущем году Армия объявит приозерье запретной зоной, учебным полигоном… Весь береговой район, все деревни вплоть до Айзенау, свекловичные поля и виноградники станут театром военных действий для бомбардировщиков и танковых частей. Самолеты, артиллерия, инженерно-саперные и штурмовые подразделения – полный цирк на подходе…

– Это… это же… нет, не верю! – Лили, как и Беринг, просто потеряла дар речи.

Но Амбрас с пьяных глаз явно решил прежде времени разгласить тайну, доверенную ему и моорскому секретарю, и продолжал:

– Танки вспашут поля. Флот торпедирует «Спящую гречанку». В камышах заплещутся водолазы-диверсанты. Всё ради подготовки. Всё ради учебных тренировок. В любую минуту быть готовыми к бою…

– Они что, сбрендили? Совсем рассудок потеряли? – В порыве ярости Лили схватила свой бокал и швырнула в открытое окно, в ночь, где он упал то ли в траву, то ли в мох, потому что звона осколков, звона разбитого стекла слышно не было. Дог, словно учуяв близость незримого врага, метнулся следом за каплями вина к окну и лаял во тьму, пока Амбрас не прицыкнул на него, громко чертыхнувшись. Беринг никогда еще не видел Лили в такой ярости.

– Сбрендили? Да. Вероятно. Вероятно, все скопом потеряли рассудок. – Одним взмахом руки Амбрас загнал собаку обратно под стол.

– А что будет с местными? – воскликнула Лили. – Столько лет они не сдавались перед налетами и издевательствами бритоголовых – и чего ради? Чтобы в конце концов стать изгнанниками, по милости Армии, по милости своих защитников?

– Местные? – сказал Амбрас. – В будущем году эти люди наконец-то смогут уехать туда, куда они рвутся черт знает с каких пор, – на равнину, понимаешь? На равнину, поближе к казармам, супермаркетам, вокзалам, бензоколонкам. В будущем году эти люди наконец-то смогут уехать из своих медвежьих углов. Снимутся с места – и поминай как звали. Приозерье упраздняют.

– А мы? Как насчет нас? – спросил Беринг, торопливо, словно боялся, что заявление Собачьего Короля об отъезде на равнину окажется ошибкой, пустой пьяной болтовней. – Как насчет нас?

Амбрас еле ворочал языком. Поднял бутылку и помахал ею в воздухе как трофеем. Бутылка была пуста.

– Мы тоже уедем… Раз все уедут, то уедем и мы. Разговор, все более громкий и бессвязный, закончился около полуночи, и Лили наконец покинула виллу «Флора». Впервые с тех пор, как Беринг стал в Собачьем доме Телохранителем, Лили уступила Амбрасу и засиделась допоздна, и Беринг с восторгом смотрел ей вслед, когда она верхом на лошади исчезла во мраке: через два дня она снова пойдет через Ледовый перевал, в Бранд, и он будет ее сопровождать.

Мы едем на равнину. Я еду с Лили в Бранд. Собаки и их пьяный Король давно спали, а Беринг в эту ночь все сидел перед динамиками у себя в комнате и под гитарные переборы паттоновского оркестра размышлял о предстоящем путешествии. – Я еду с Лили в Бранд. Ну а что с ними будет еще и его одержимый войной отец, так это ровным счетом ничего не значит.

Когда Амбрас предложил без проволочек, в самое ближайшее время переправить старого Вояку за перевал, ведь в Мооре и без того хватает ветеранов и инвалидов, Лили, конечно, сперва наотрез отказалась: нет, ни в коем случае.

«Это не санаторная экскурсия в горы, – сказала она. – В такой дороге я не смогу постоянно за ним присматривать. А он падает с лошади. Его надо мыть. Надо менять ему белье, подкладывать клеенку. Мой спальный мешок он уже привел в полную негодность. Я привезла его обратно в Моор и больше ничего сделать не могу».

«А если он пойдет с тобой? – От этой внезапной идеи Собачий Король пришел в такой восторг, что даже рассмеялся. – Да, пусть Телохранитель идет с тобой! Пора ему на маневры! Пусть потренируется! Отработает отход на равнину. Вот и присмотрит день-другой за отцом, чтобы тот целый-невредимый добрался до армейского пансиона. Сказано ведь… почитай отца твоего и мать твою…» Последние фразы утонули в таких взрывах хохота, что Беринг ничего толком не понял. Разобрал одно слово – «почитай». И переспросил: «Почитай? Чего почитай-то?»

«Поедешь с ней! – реготал Амбрас. – Сдашь в Бранде полоумного и будешь сопровождать ее, а почитать тебе никого и ничего не надо, понятно? Никого и ничего. Я просто пошутил, дурень. О почтении вообще нельзя говорить всерьез».

Глава 24.

Дорога в Бранд

После камнепадов и паводка минувшей весны дорога на равнину почти не отличалась от русла какой-нибудь речушки. По таким дорогам мог проехать грузовик, военный вездеход или запряженная волами телега с высоченными колесами – но лимузин?

По давней трассе железной дороги, что вела сквозь укрытые плющом туннели и через виадуки, до Бранда можно было добраться пешим ходом или верхом всего за день-два, однако дороги в горах расчищали от каменных завалов, от снежных и селевых заносов исключительно для армейских нужд, а часовых на посты в устьях долин выставлять перестали, поэтому туннели на этом участке нередко представляли собой бандитские ловушки, из которых не было спасения.

Вот и пользовались горными тропами. А шли они через минные поля, взбираясь высоко-высоко, к самым закраинам ледников, где кишмя кишат трещины. В туман и непогоду сбиться с этакой тропы было легче легкого, а сбиться с тропы здесь означало – угодить в пропасть или подорваться на мине.

До отъезда в Бранд Беринг целых два дня мысленно карабкался по камням, ехал в горы то на автомобиле, то верхом на лошади, думая только об этой дороге, которую им предстояло одолеть сообща. Бессонной ночью он сидел у окна в своей комнате и в бинокль обшаривал взглядом темные хребты Каменного Моря, пока ему не чудилось, что среди светлых пятен скальных обрывов да осыпей и черных, непроницаемых клякс леса он различает тропы, светящиеся линии, свой путь.

– На машине? На какой еще машине? Ах, на «Вороне»! – Вечером накануне отъезда, выслушав предложение, с которым Беринг после долгих колебаний явился к ней в башню, Лили не раздумывала ни минуты: на «Вороне» в Бранд? Только этого и недоставало. Вот если б «Ворона» умела летать, перепархивать через ямы и селевые наносы, тогда конечно, а так она мигом перекорежит все свои оси. Нет, Лили решительно предпочитает любым другим средствам передвижения лошадь и мула. Пускай Беринг оставит «птичку» в Собачьем доме, а в Бранд поедет по старинке, верхом, потому что самый безопасный путь на равнину до сих пор ведет через давнишний форт, через перевал.