— Если б она была немой, то сама попыталась бы объясниться с нами с помощью знаков, — резонно заметил хирург. — Она же этого не делает. Ни на каком языке не говорит, ничего не пишет, не рисует и никак не показывает, что слышит нас. Я бы сравнил ее состояние с аутизмом, для которого симптоматично нарушение коммуникации, но это маловероятно, поскольку больная всегда выдерживает глазной контакт и делает все, о чем бы ни попросили ее медсестры. Она, безусловно, понимает, что ей говорят. Она взаимодействует с окружающими. Просто избегает общения. Должна же тому быть какая-то причина.
— Я, во всяком случае, ее не вижу. — Невролог вздохнул. — Она так смотрит на нас… словно все мы — иная форма жизни, которую она изучает. Ведь мы не общаемся с бактериями, и она так же с нами.
— Точно. Мы для нее бактерии.
— Она не первая больная, которая так считает. Мой вам совет: пригласите к ней психолога. У нее ведь серьезная травма, даже по нашим медицинским меркам. Возможно, ей нужна подобного рода помощь.
Травма? А была ли она? Чертовски травматично было то, что произошло до этого, но сама смерть… нет. Как ее проткнуло деревом, она не помнила. Она знала, что это случилось, смутно помнила себя, но в целом была довольна, что пережила смерть, — иначе не встретилась бы с Олбаном и не поверила бы, что земное существование еще не все и за порогом жизни человека ждет продолжение, другая обитель, которую ей было суждено посетить. И люди правы, когда говорят о смерти как о «переходе в мир иной», ибо душа человеческая переходит в иное измерение. Познав это, она испытывала неизъяснимое успокоение.
Психолог, доктор Бет Роудз, просившая называть ее просто Бет, несколько раз приходила побеседовать с ней. Бет была привлекательной женщиной, но с семейными проблемами, поэтому голова ее была забита в первую очередь ими. Дреа-Энди (или Энди-Дреа? Кто теперь на первом месте?) подумала, что доктору Бет следует заняться своими, такими важными для нее, делами: сесть с мужем вдвоем и все наконец решить — ведь у них двое детей и они любят друг друга. И уж после этого внимание доктора Бет будет всецело принадлежать ее пациентам.
Она сказала бы ей именно это, если бы разговор у них состоялся. Но отвечать на вопросы доктора Бет ее не тянуло, по крайней мере сейчас. Она еще не все обдумала.
Она, например, думала о том, что никто не знает, кто она такая. Дреа Руссо — Энди Баттс больше нет. Ни Рафаэль, ни киллер больше не представляют для нее угрозы. Она может начать жизнь с чистого листа и вольна выбирать, кем ей теперь быть. Правда, тут возникала неожиданная трудность: одним из ее посетителей в реанимационной палате был полицейский, следователь по ее делу. Ей вменялась в вину езда с номерным знаком от другого автомобиля и без водительского удостоверения — не бог весть какое преступление, однако дело нужно было улаживать. Официально она значилась под именем Джейн Доу,[5] и ему так же, как и персоналу больницы, хотелось установить ее личность.
Наконец пришло время переводить ее в обычную палату. В тот момент, когда медсестры стали готовить ее к перевозке, отсоединять трубки, оживленно щебеча о том, как быстро она идет на поправку и как они будут по ней скучать, ее внимание привлекла одна из них. Ее звали Дайна. Самая тихая из всех, она была неизменно добра и терпелива. Каждое ее прикосновение говорило об этом.
С Дайной случится несчастье — она упадет. Энди-Дреа видела, как это будет. Хотя не очень отчетливо. Все представлялось ей как в тумане, но все же она видела это. Дайна упадет с какой-то лестницы… какой-то серой бетонной лестницы. Такие бывают в гостиницах или… больницах. Точно. Все произойдет здесь, в больнице. Она сломает лодыжку, и это обернется для нее катастрофой — ведь у нее десятимесячный ребенок, за которым нужен глаз да глаз.
Она поймала Дайну за руку. В первый раз она по своей воле пошла с кем-то на контакт. Медсестры уставились на нее в немом изумлении.
Она облизнула пересохшие губы, с трудом подбирая уже забытые слова, — связь между мозгом и языком ослабела. Но она обязана была предупредить Дайну, а потому, сделав над собой усилие, наконец выговорила.
— Не пользуйтесь… лестницами… — сказала Энди.
Глава 19
— Я слышал, вы заговорили?
Слова упрека прозвучали где-то у изножья кровати. Энди открыла глаза и на миг зависла между сном и явью, между этим миром… и миром иным. Время, пространство, реальность и нереальность стали восприниматься ею совсем по-другому — они слились воедино. Быть может, со временем, когда она сможет обходиться без обезболивающих, настоящее вновь обретет для нее четкие очертания, хотя связь с иным миром ей терять не хотелось.
Пока же здесь и сейчас ей предстояло общаться с хирургом, доктором Мичемом, который сидел, небрежно развалясь на стуле, в двух футах от ее койки. Его наполовину прикрытые хирургической одеждой большие мускулистые и волосатые руки были скрещены на груди. Его поза говорила о том, что сегодня он шутить не намерен и желает наконец получить ответы на свои вопросы.
С минуту она игнорировала его — отвела взгляд в сторону и устремила его на окна. Отражающие стекла не мешали солнечному свету проникать в палату, однако сквозь них небо выглядело предгрозовым, создавая впечатление уединенного пространства. Хорошо все-таки было иметь настоящую отдельную палату, видеть смену дня и ночи, иметь возможность хоть немного побыть одной, несмотря на досадную манеру медсестер оставлять дверь открытой. Она попросит, чтобы ее закрывали.
Скоро, но не сейчас. Не сегодня. Чтобы попросить об этом, придется заговорить, а слова из нее сейчас пока не шли. В случае с Дайной произнести несколько слов ее заставила необходимость. И потребовавшееся для этого напряжение сил ее вконец утомило. Отвечать на вопросы хирурга она не видела необходимости.
К тому же именно он распорядился уменьшить ей дозу наркотиков, когда ей еще требовалась помощь в борьбе с этой Сукой Болью. Так что пусть он пока помучается без ответов.
— Может быть, вас заинтересует то, что случилось с Дайной, — проговорил доктор.
Интересно ли ей это? Подумав минуту, она все же решила, что да… Настолько интересно, что можно сделать усилие и заставить слова перекочевать из головы на язык. Она медленно перевела взгляд на доктора.
Несмотря на черствость, которую он проявил в случае с наркотиками, он ей нравился. Врач по призванию, он, не зная жалости, выполнял свой долг. Каждый его день проходил в тяжких трудах и борьбе за человеческую жизнь. Он проникал руками в окровавленную плоть, делал все необходимое, чтобы поставить человека на ноги. Хорошо бы, конечно, еще пару деньков получать обезболивающее. Но если все как следует взвесить, то, пожалуй, лучше боль, чем наркозависимость.
