— О, это ужасно. Мне очень жаль, — отозвалась женщина. — Но вы все же не теряйте надежду. Мой муж — строительный рабочий. Месяц назад он упал с четвертого этажа, переломал себе все, что только можно. Я уж думала, все, конец. — При воспоминании о пережитом женщина не смогла сдержать предательской дрожи в голосе. — А я перед этим все уговаривала его уйти на пенсию, и он наконец пообещал, что в следующем году бросит работу. И вот вам, пожалуйста. Врачи сказали, что ему теперь и про рыбалку, и про охоту лучше забыть, а они с сыном как раз собирались. Никто не ожидал, что он выживет, но все пока ничего, и на следующей неделе его даже думают перевести в общее отделение.
— Это хорошо, — пробормотал Саймон, опуская глаза на свои руки. — Я за вас рад. Но моя мать… — Прервавшись на полуслове, он сокрушенно покачал головой. — Она слишком долго пролежала одна. — Он подпустил в тон немного раскаяния — надо же было как-то оживить сюжет. — Ее сейчас обследуют, но если мозг погиб, то…
— Даже самый лучший врач не знает все о человеческом организме, — вмешался в разговор дородный малый с красным лицом, сидевший по другую руку от женщины. — Две недели назад в больницу привезли женщину, пострадавшую в автокатастрофе — съехала с дороги и наткнулась на дерево. Ей насквозь проткнуло грудь.
Вот оно, то, что ему нужно. Даже в реанимацию заходить не придется. Саймон встрепенулся, но не выдал эмоций лицом. Дреа. Вне всякого сомнения, она. Напряжение, сковывавшее его тело, мгновенно улетучилось — что-то екнуло в его груди, он словно несся с «американских горок», но уже в следующую минуту его сковал ужас. В каком состоянии может быть человек после такой страшной аварии? Сможет ли она функционировать? Ходить, говорить? Будет ли узнавать окружающих? Саймон попытался сказать что-то и не смог. Горло сдавило так, что стало трудно дышать.
Женщина сочувственно потрепала его по руке, ей показалось, что он готов разрыдаться. Этот простой жест участия тронул Саймона до глубины души. Никто и никогда не смел коснуться его, тем более так легко и просто. В нем всегда было нечто, заставляющее других держаться на расстоянии, от него всегда веяло холодом и смертью, но женщина этого, очевидно, не замечала. Впрочем, Дреа тоже к нему прикасалась — клала руку ему на грудь, прижималась к нему всем телом и с какой-то необузданной страстью целовала его, прильнув к нему своими нежными и жадными губами. Вспомнив это, Саймон сглотнул комок в горле, и судорога отпустила его настолько, что он смог наконец заговорить.
— Я, кажется, что-то читал об этом в газетах, — солгал он, давясь словами.
— По словам врачей, когда они прибыли на место, она была мертва. И только когда они уже стали собираться, вдруг один из них услышал, что она дышит. Хотя они уверяли, что вначале пульс у нее не прощупывался, а появился потом. Внезапно. Им пришлось перепилить сук, чтобы женщину можно было уложить в машину: если бы они стали его вытаскивать, то причинили бы еще больший вред. К тому же сук этот как-то сдерживал кровотечение, зажимая аорту, и начни они его тащить, женщина умерла бы от потери крови. — Толстяк сложил руки на массивной груди. — Они были уверены, что наступила смерть мозга, но все обошлось. Рану ей заделали, операция длилась восемнадцать часов, и вот теперь ее перевели из реанимации… дня три, что ли, назад?
— Два, — подсказала седовласая женщина, включаясь в разговор. — Позавчера.
— Так вот, ее перевели в обычную палату. Говорят, она идет на поправку, но вроде бы не говорит, значит, мозг, наверное, все же пострадал.
— Уже заговорила, — заметил кто-то из присутствующих. — Что-то такое сказала одной медсестре. Все сейчас только это и обсуждают.
— Поразительно, — отозвался Саймон. Сердце у него вновь затрепетало. Он словно бы наблюдал за собой со стороны и понял, что чуть не потерял сознание… что его чуть не вывернуло наизнанку. Или все вместе. Она идет на поправку, она говорит.
— Да, это, конечно, чудо, — проговорил толстяк. — Ее назвали Джейн Доу. При ней не обнаружилось никаких документов, и искать ее, видимо, никто не ищет. Написать она тоже ничего не смогла. Впрочем, теперь, когда она заговорила, думаю, все выяснится.
«Так она вам и сказала, — подумал Саймон. — Не такая Дреа дура. Ну, какое-то имя она, конечно, придумает». В этом и будет заключаться для него главная трудность: как ее потом искать? Найти сейчас компьютер, конечно, не проблема. Но какое имя она им назвала? Поэтому придется подойти к делу с другой стороны.
— А кто ее лечащий врач? — Повода интересоваться этим у него не было. Но в комнате ожидания возле отделения интенсивной терапии люди обсуждают все подряд, все на свете, лишь бы скоротать время и отвлечься, — завязывают знакомства, которые скорее всего продлятся не дольше, чем их близкие будут оставаться в реанимации. Пока они заключены в эту стеклянную клетку, они вместе смеются и плачут, утешая друг друга, обмениваются семейными рецептами и отмечают дни рождения — словом, делают все, чтобы продержаться.
— Мичем, — последовал незамедлительный ответ. — Кардиохирург.
Обязанностью врача являются ежедневные обходы всех своих больных. Но пациента с такой травмой, как у Дреа, да еще выжившего вопреки всем законам природы, хирург должен опекать более остальных. Найти доктора Мичема не составит труда, как и проследить за ним.
Следующий вопрос, который предстояло решить Саймону, — это узнать, как организована работа больницы. Ведь пациентов кладут не куда попало. Для каждого случая свое отделение на отдельном этаже, что упрощает за ними уход. Вот есть родильное отделение, есть ортопедическое… и есть отделение послеоперационного восстановления. Скорее всего Дреа перевезут туда.
Двери в палаты часто оставляют открытыми, не то по безалаберности, не то в спешке, а может, для удобства медсестер. Шансы на то, что ему удастся пройти в хирургию, заглянуть в каждую палату, где открыты двери и обнаружить Дреа, были пятьдесят на пятьдесят. Не получится — он выйдет на доктора Мичема, но, так или иначе, разыщет ее. Для него никогда в жизни еще не было ничего более важного.
Ничего подобного с ним раньше не случалось — ничто не трогало его сердце, тем более настолько, что он не мог плюнуть и уйти, оставив все как есть. Сейчас это было невозможно, хотя он и досадовал на себя за это. Дреа превратилась в его слабое место, ахиллесову пяту. И если об этом кто-либо догадается, в первую очередь Салинас, то будет плохо.
Двойные двери реанимации распахнулись, и оттуда вывалила толпа медсестер и медбратьев. Необходимость проникать в реанимацию отпала, и Саймон остался на месте. Чтобы пройти на охраняемую территорию, нужен специальный жетон. У Саймона он имелся, но сперва стоило попытаться найти Дреа более простым путем. Она в больнице, она жива, и она говорит. Саймон внезапно почувствовал, что не может больше оставаться здесь ни одной минуты, ни одной секунды, не может больше притворяться сокрушенным горем сыном, обеспокоенным судьбой мифической матери, тогда как ему хочется только одного — остаться в одиночестве, чтобы прийти в себя.
