— А вас… — Долгушин обратился к Барбосу, — поскольку вы признали свою вину, я считаю возможным не брать под стражу, а ограничиться подпиской о невыезде и явкой в милицию по первому требованию.
У Барбоса перехватило дыхание. Такой удачи он никак не ожидал. Только бы вырваться из-под стражи!
— Куда я денусь? — Он с трудом выжимал из себя каждое слово, стараясь не выдать бушующую в нем радость. — В поселке у меня барахлишко кой-какое. Пригодится еще. А потом… тундра для нас… вроде мешка. А завязку от него Советская власть держит. Крепко держит. Не выскочишь.
Заполняя бланк подписки о невыезде, Долгушин украдкой перехватил растерянный взгляд Немого, брошенный в сторону Барбоса. Сам же Барбос держался внешне равнодушно ко всему, что с ним происходило.
Долгушин протянул ему подписку о невыезде:
— Подпишите.
Барбос прочитал поданный документ и по-прежнему старательно вывел свою корявую подпись.
— Стало быть… — Он выпрямился, — я больше не нужен?
Ответить ему Долгушин не успел.
— Можно мне поглядеть? — спросил вдруг Немой.
— Что поглядеть? — с деланным безразличием бросил Долгушин. Он видел, как встревожился Немой, услышав, что Барбоса сейчас отпустят.
— Заключение.
Долгушин протянул Немому заключение и заметил, как изменилось лицо Барбоса.
«Недоволен! — отметил он про себя. — Ему хотелось бы оказаться на свободе одному. Соучастник больше не нужен».
— Я подпишу, — выдавил из себя Немой. — Только насчет оружия… не согласен. Не желаю отвечать за чужое озорство.
— Я уже предупреждал вас: можете оговорить свое несогласие с каким-то пунктом заключения. Существа дела это не меняет, — объяснил ему Долгушин, а сам подумал: «Теперь-то ты все подпишешь! Лишь бы не отпустить от себя сообщника».
— Давайте ручку, — сказал Немой, словно отвечая на мысли следователя.
Еще раз внимательно перечитал он заключение. Для виду поторговался из-за нескольких слов. Долгушин нетерпеливо слушал его, давая понять, что препирательства ему надоели и ни на какие уступки он больше не пойдет.
— Ладно! — решился Немой.
Подписал заключение, подписку о невыезде и вытер рукавом стеганки влажный лоб.
— Все?
— Немедленно возвращайтесь в поселок. — Долгушин помолчал, желая придать своим словам должную весомость. — О своем прибытии в Пушозеро сразу же доложите заместителю участкового. Понятно?
— Все понятно, — ответил за двоих Барбос.
У него уже земля горела под ногами. Скорее бы вырваться, уйти! По всему телу Барбоса разливалась буйная, неуемная сила. Повезло со следователем! Черт знает как повезло! Молодой парень. Самоуверенный. Меньше чем за сутки во всем разобрался и все решил…
Долгушин встал и почти торжественно произнес:
— Надеюсь, вы оправдаете мое доверие. Можете идти.
Барбос и Немой степенно простились со следователем и не спеша направились к двери.
Суфрин нехотя посторонился и выпустил их из комнаты.
Гулко прозвучали в пустом коридоре неторопливо удаляющиеся тяжелые шаги. Хлопнула дверь. Все стихло.
— Товарищ Суфрин! — позвал следователь милиционера, удивленно наблюдавшего за происходящим. — Пройдите за этими орлами. Присмотрите, куда они направятся…
— Чтоб они меня не видели? — понимающе вставил Суфрин.
— Наоборот: проводите их и постойте у последних домов, чтобы они видели вас. — Долгушин увидел недоуменно вытянувшееся лицо милиционера и подчеркнул: — Так надо! Обязательно, чтоб они видели вас. Потом я все объясню. Сейчас нет времени. Быстренько за ними.
— Понятно! — привычно прищелкнул каблуками Суфрин, хотя и не понял, почему надо следить так, чтобы преступники видели его.
Суфрин добросовестно выполнил приказание следователя. Он шел за отпущенными хищниками серединой улицы. Погост кончился. Возле крайнего дома милиционер остановился. Закурил. Долго стоял он, глядя, как Барбос и Немой удаляются. Суфрин заметил, что Барбос дважды обернулся и посмотрел в его сторону, но не остановился, продолжал неторопливо идти по обочине дороги к видневшемуся вдалеке перелеску.
Кроме этого, ничего интересного сообщить следователю Суфрин не мог.
— Идут, как положено, — закончил он свой короткий доклад. — Всего два раза и оглянулись.
— Оглянулись все же? — довольно подхватил Долгушин. — Очень хорошо, что оглянулись! И вас видели?
— Как не видеть? — Суфрин все еще не мог оправиться от удивления. — Я стоял-то… Весь на виду. Наверно, посмеялись они надо мной.
— Пускай смеются, — заключил Долгушин. — Все идет, как надо. — Он быстро сложил бумаги в полевую сумку. — Пошли, Суфрин! Скоро вам все станет понятно.
Долгушин зашел в правление, забрал ожидающих его помощников и направился к Семужьей, где укрылись Прохор Петрович и Федя…
…— Ну как, Прохор Петрович? — спросил Долгушин, разыскав бригадира. — Никто не появлялся?
— Не было никого.
— Скоро придут, — заверил его следователь.
На этот раз места для засады заранее присмотрел Прохор Петрович. Оставалось условиться о сигнале, которым сидящий в засаде мог бы предупредить остальных о появлении Барбоса и Немого. Прохор Петрович предусмотрел и это. Он предложил сигналить, подражая писку пеструшки.
— А если настоящая пеструшка запищит? — возразил Володя. — Может же так случиться?
— Наш сигнал — тройной писк, — уточнил Прохор Петрович. — Три раза подряд.
— Запищит наш Федя басом! — вставила Наташа, умалчивая, впрочем, о том, что и сама-то она не представляла: удастся ли ей запищать пеструшкой.
— Сделаем! — успокоил девушку Прохор Петрович, понимая, что смущает Наташу. — Запищишь, как настоящая пеструшка.
Он ненадолго скрылся в кустах и вышел оттуда, держа в руке несколько тонких стебельков. Один из них Прохор Петрович раздвоил, положил между губами и тоненько свистнул.
— Вот вам и пеструшка! — сказал он и подал стебелек-пищалку Наташе. — Попробуй-ка.
Долгушин дал своим помощникам проверить пищалки.
— Хорошо, — сказал он. — По местам, товарищи!
Засада расположилась по обоим берегам реки. Сидя в укромных местах, ее участники не только просматривали все подходы к лавам, но и прикрывали пути возможного бегства преступников.
Ждать пришлось долго. Больше часа прошло, пока лежащие на левом берегу — Федя, Прохор Петрович и Наташа — услышали тонкий писк пеструшки. Еще и еще раз. Сигнал!
К общему удивлению, свистел старый Каллуст, поставленный Долгушиным на самое безопасное место. Никто не предполагал, что хищники появятся со стороны, противоположной погосту. Очевидно, они обошли погост, перебрались через Семужью выше по течению и, прикрываясь густым низкорослым ивняком, пробрались к лавам — туда, где их меньше всего ожидали.
…Барбос и Немой вышли к реке не сразу, а залегли в кустах, осторожно оглядываясь по сторонам. Лежали они долго, желая, вероятно, убедиться, что ничего им не угрожает. Первым поднялся Барбос. Он осмотрелся и прошел на лавы. Барбос хорошо приметил место, где «уронил» кисет. Стоя на мостках, он подождал отставшего Немого. Вдвоем они напряженно всматривались в реку. Место здесь было неглубокое. Но вода бурлила и пенилась, мешая просматривать дно…
Внимание участников засады было приковано к лавам. Каждый из них готовился, по знаку следователя, броситься к преступникам, взять их в крепкое кольцо. И совсем уже неожиданно в стороне, где притаился старый Каллуст, снова послышался знакомый тройной писк пеструшки.
Старый пастух сигналил, что к реке подошел еще кто-то. Но кто мог появиться здесь? Если б свистел кто-нибудь другой, можно было бы усомниться, заподозрить ошибку. Но старый Каллуст, опытный тундровик, зря сигналить не станет. Как хотелось Прохору Петровичу, Феде и Наташе поднять голову, получше рассмотреть, что происходит там, у старого Каллуста! Но они продолжали неподвижно лежать, прижимаясь к влажной, пахнущей сыростью земле…
…Барбос и Немой, стоя на лавах, настойчиво просматривали дно. Взгляд Немого задержался на двух белых камнях. Он показал на них рукой. Барбос всмотрелся в трепещущее под быстрым течением неровное дно и ловко соскочил на выступающий из воды большой плоский валун. Затем, сорвав с плеч стеганку и засучив по плечо рукав полосатой тельняшки, быстро вытащил из воды знакомый красный кисет с вышитыми желтыми ягодками.
Барбос отряхнул мокрую руку, опустил закатанный рукав, легко забрался на лавы… и замер.
Из зарослей серебристого ивняка поднялся Сазонов. Улыбаясь, шел он навстречу сообщникам. Но улыбка его не предвещала ничего хорошего. Улыбалось у Сазонова только лицо, а глаза оставались холодными, зоркими. Сазонов шел за своей долей добычи, не вынимая правой руки из-за пазухи…
Глава тридцать седьмая
