– Ты назвал только две причины, – напомнил Мэллори.
– Дойдем и до остальных. Вот третья. Он мог отстать, как только покажется впереди встречающая нас «делегация». Этот Искариот не собирался отбросить копыта прежде, чем получит свои сребреники. И – четвертая причина: помнишь душещипательную сцену, когда он умолял оставить его в пещере, по которой мы выходили? Думаешь, он собирался пожертвовать своей шкурой ради нас?
– Хочешь сказать, он собирался показать немцам дорогу?
– Ну да, нас заложить. Но не вышло, вот он и расстроился. Я ещё не совсем был уверен, что он шкура, хотя и сильно подозревал. Не знал, что он ещё выкинет, потому и врезал ему как следует, когда мы чуть не напоролись на дозор, который поднимался по склону.
– Ясно, – проронил Мэллори. – Вот теперь ясно. – Он в упор взглянул на капрала. – Надо было предупредить меня. Чего же ты…
– Я хотел, но не было возможности, шеф. Этот малый все время крутился рядом. С полчаса назад, когда началась стрельба, я совсем было собрался сообщить. что и как…
Мэллори понимающе кивнул.
– Но как ты его раскусил, Дасти?
– Дело в можжевельнике, – объяснил Миллер. – Помнишь, Турциг сказал, что нас выдал запах можжевельника?
– Но ведь так оно и было. Мы жгли можжевельник.
– Верно. Но обер-лейтенант сказал, что учуял запах, находясь на горе Костос. А весь день напролет ветер дул со стороны Костоса.
– Господи, – прошептал Мэллори. – Ну, конечно! И как я запамятовал?
– Но фриц точно знал, где мы находимся. С чего бы это? Что он, ясновидящий? Черта с два. Ему настучал этот наш приятель. Помнишь, я сказал, что он разговаривал со своими корешами в Маргарите, когда мы отправились туда за провизией? – Миллер с отвращением сплюнул. – Этот гад меня за нос водил. Кореша! Они и в самом деле были его приятели, только немецкие! И харч, который он будто бы спер с кухни коменданта, в самом деле был оттуда. Пришел, наверно, прямо на кухню и попросил жратвы. А старый Шкода дал ему ещё и собственный чемодан, чтобы её туда запихать!
– Но немец, которого он прикончил, возвращаясь в деревню? Уверен, это он его и зарезал.
– Панаис его действительно пришил! – в голосе Миллера прозвучала усталая уверенность. – Что значит лишний труп для нашего приятеля?! Небось, наткнулся на этого беднягу в темноте, вот и пришлось его замочить. Надо было держать фасон. Ведь рядом был Лука. Нельзя же, чтобы Лука его заподозрил. В случае чего он мог свалить все на Луку. Ведь в нем нет ничего человеческого… Помнишь, как его впихнули в комнату Шкоды вместе с Лукой? Как у него кровища текла из раны в голове? Мэллори кивнул.
– Так то был кетчуп. Видно, тоже из кухни коменданта, – в сердцах сказал Миллер. – Если бы Шкоде не удалось ничего добиться другими способами, у него все равно оставался шанс. Вот этот самый предатель. Не понимаю, почему он не спросил у Луки, где взрывчатка.
– Видно, не знал, что Луке об этом известно.
– Может, так оно и есть. Зато он знал, как пользоваться зеркалом. Должно быть, с помощью азбуки Морзе связался с гарнизоном и сообщил наше местонахождение. Не иначе, шеф! А нынче утром залез ко мне в рюкзак, выбросил бикфордов шнур, испортил часовой механизм и детонаторы. Как ему руки не оторвало, когда он возился с этими игрушками, и где он научился своему ремеслу?
– На Крите, – убежденно сказал Мэллори. – Немцы обучили. В их глазах шпион, которого нельзя использовать и как диверсанта, и гроша ломаного не стоит.
– А они его ценили, – тихо сказал Миллер. – Еще как! Фрицам будет недоставать своего милого дружка. Этот Искариот был хитер.
– Да, был. Но сегодня вечером вышла осечка. Не сообразил, что кто-то из нас его обязательно заподозрит…
– Возможно, он и сообразил, – прервал капитана Миллер. – Но он просчитался. Думаю, Лука не ранен. И ещё я думаю, что этот молодчик уговорил Луку и остался вместо него. Ведь Лука его всегда побаивался. Потом он сходил к своим приятелям, которые дежурят у ворот крепости, и велел им направить многочисленный отряд в замок Вигос. Но сперва пострелять для отвода глаз. Он умеет пустить пыль в глаза, наш преданный друг. Потом он пересек площадь, забрался на крышу и стал ждать удобного момента, чтобы подать сигнал своим приятелям: как только мы войдем в дом через черный ход. Но Лука забыл предупредить его, что мы должны встретиться на крыше, а не внутри дома. Этот приятель сидит на крыше и смотрит во все глаза, поджидая нас. Ставлю десять против одного, что у него в кармане фонарь.
Взяв куртку Панаиса, капитан поспешно обыскал карманы.
– Так оно и есть.
– Ну вот, видишь. – Миллер зажег сигарету, наблюдая, как горит спичка, едва не обжигая ему пальцы, потом уставился на Панаиса. – Ну и что ты ощущаешь, Панаис, зная, что умрешь? Теперь ты представляешь, каково было всем тем беднягам, которых ты погубил. И парням на Крите, и воздушным и морским десантникам, которые погибли только потому, что считали тебя за своего. Как ты себя чувствуешь, Панаис?
Панаис ничего не ответил. Зажимая левой рукой рану, он безуспешно пытался остановить кровь. Он неотрывно смотрел на янки мрачным взглядом, по-волчьи скаля зубы, с ожесточенным лицом. Страха в нем не было и следа. Мэллори напрягся, готовый дать отпор предателю, если тот предпримет последнюю отчаянную попытку постоять за себя. Ведь Панаис обязательно предпримет такую попытку. Но когда капитан взглянул на Миллера, то понял, что ничего такого не произойдет. В облике американца было что-то неизбежное и неумолимое: каменная неподвижность руки с пистолетом и взгляда исключала даже мысль, а не то что возможность такой попытки.
– Подсудимому нечего сказать в свою защиту, – прозвучал усталый голос Миллера. – Наверно, сказать кое-что должен я сам. Мне надо бы толкнуть речугу и втолковать всем, что сейчас я и судья, и суд присяжных, и палач… Только мы это опустим. Что толку разговаривать с покойником… Может, в том, что произошло, и. нет твоей вины, Панаис. Может, и была на то причина. Один Бог знает. А я не знаю и знать не хочу! Слишком много людей погибло из-за тебя. Я убью тебя, Панаис. Убью сию же минуту. – Бросив окурок на пол, янки прижал его ботинком. – Так ты ничего не хочешь сказать?..
Предателю незачем было говорить. Злоба и ненависть в черных глазах сказали все. Миллер кивнул, поняв его состояние. Точно нацелясь, дважды выстрелил в сердце Панаису. Задув свечи, он повернулся спиной и был уже на полпути к двери, когда труп предателя глухо ударился об пол.
– Пожалуй, у меня ничего не выйдет, Андреа! – в отчаянии произнес Лука, устало откинувшись к стене. – Ты уж прости. Узлы слишком туго затянуты.
– Да ладно, – Андреа перевернулся и сел, силясь ослабить путы на ногах и запястьях. – Хитрые эти немцы. Мокрые веревки не развяжешь, разве только разрежешь.
А между тем минуты две назад он сумел добраться до веревок на запястьях Луки и развязал их, дернув несколько раз за них, своими стальными пальцами. – Придумаем что-нибудь другое.
Андреа поглядел в противоположный конец комнаты, освещенной керосиновой лампой, которая стояла возле забранной решеткой двери. В тусклом её свете можно было разглядеть Кейси Брауна. Точно каплун, он был опутан веревкой, пропущенной через крюк в потолке. Андреа невесело улыбнулся. Снова в плену. И снова их схватили так же просто и неожиданно, не дав возможности сопротивляться. Ни один из троих не подозревал о засаде. Их схватили в верхней комнате замка через какие-то несколько секунд после окончания сеанса связи с Каиром. Патруль точно знал, где их искать. Офицер злорадно сообщил им, что песенка их спета, поведал и о том, какую роль сыграл Панаис. Теперь стало понятно, почему их застали врасплох. Начальник патруля дал понять, что и Миллеру с капитаном не избежать ловушки. Но Андреа и мысли не допускал, что положение их безнадежно…
Взгляд его шарил по комнате. Ни одна деталь не ускользнула от его внимания на каменных стенах и полу: ни крючья, ни вентиляционные колодцы, ни тяжелая зарешеченная дверь. Всякий, попав в это помещение, решил бы, что это темница, камера для пыток. Но Андреа доводилось бывать в подобных сооружениях. Дом называли замком, но на самом деле это башня, окруженная комнатами помещичьего дома. Давно отправившиеся к праотцам знатные франки, построившие дом, жили в достатке. Никакая это не камера, а просто кладовка, где с крюков свешивались мясо и дичь. Оттого-то они отлично обходились без окон и естественного освещения…
Освещение! Андреа уставился на чадящую масляную лампу сузившимися глазами.
– Лука, – тихо произнес он. Маленький грек обернулся. – Сможешь дотянуться до лампы?
– Наверное, смогу.
– Сними стекло, – прошептал Андреа, – оберни тряпкой: оно горячее. Осторожно раздави об пол. Стекло толстое. Осколками разрежешь мои веревки за минуту-две.
Целый миг Лука глядел на него растерянно, затем кивнул. На связанных ногах зашаркал к лампе, протянул было руку к стеклу, но тотчас отдернул ее: всего в нескольких футах от него раздался резкий лязг металла. Лука вскинул голову.
