подарком — только что выловленной в пруду соседнего поместья рыбиной. Затем еще раз — теперь с фазанами. Оба раза он надолго задерживался, разговаривая с другими слугами, так что Бедингфилду пришлось послать за ним, устроить допрос с пристрастием — чем это он тут занят — и строго-настрого приказать не присылать больше никаких подарков да и самому на глаза не попадаться.
Или другой случай — посерьезнее. Джон Фортескью, зять казначея Елизаветы Томаса Перри, ученый из Оксфорда, время от времени присылал принцессе книги и письма. Бдительный Бедингфилд ни разу не вручил их адресату — ведь книги и письма идеально подходят для передачи какого-нибудь шифрованного послания, тем более что в них содержатся подозрительные фразы, которые, «как нам кажется, имеют тайный смысл». Так Бедингфилд докладывал Совету, и когда этот доклад дошел до Марии, она была немало заинтригована. Королева велела Бедингфилду призвать Фортескью в Вудсток и вызнать у него, что все это значит. Тот повиновался, однако же этот наглец из Оксфорда наговорил столько, что у бедняги коменданта просто голова кругом пошла. Он старался изо всех сил, и вот результат: «этот Фортескью употребляет слишком много латинских слов, которые не под силу бедному Норфолку». В конце концов он отпустил этого сомнительного типа со строгим наказом воздержаться от дальнейшей переписки, смысл же таинственных фраз остался нераскрытым.
Уже то обстоятельство, что Фортескью находится в свойстве с Перри, превращало его в глазах Бедингфилда в личность весьма подозрительную, ибо с казначеем и без того возникало немало проблем. Он не оплачивал Бедингфилду его расходы, он водил дружбу с такими изменниками, как Франсис Верней, бывший слуга Елизаветы и прирожденный заговорщик, наконец, неподобающим образом вел себя в «Бычьем роге», местной таверне, где нашел себе жилье. «Все, что мне удалось узнать об этом человеке, — скрупулезно докладывал Бедингфилд в Лондон, — заставляет относиться к нему с подозрением».
За всей этой суетой о книгах как-то вообще забыли. Елизавета маялась без чтения, ей просто нечем было себя занять. А ведь она так нуждалась в умственной пище, особенно в классической литературе, вкус к чтению которой был привит ей еще в детстве. Часы и дни, ничем не заполненные, тянулись нудно и бесконечно. Через какое-то время Мария, которой в годы царствования отца только и удавалось скрасить одиночество и горькую тоску чтением классиков, смилостивилась и предоставила Елизавете такую возможность. Книги, присылаемые со стороны, наказывала королева, следует просматривать с величайшим тщанием, но коли сама принцесса попросит Бедингфилда «достать хорошую и праведную книгу, которая позволит ей хоть чем-то занять себя», желание ее следует удовлетворить. По-видимому, книги, впоследствии присланные Перри: псалмы и другая «духовная литература», De Officiis — рассуждения Цицерона о долге, — этим условиям не отвечали, во всяком случае, до Елизаветы они так и не дошли.
Лето выдалось сырым и туманным, «таких дождей здесь давно не было». Потоки воды превратили поля и фруктовые сады в зловонную жижу, и Елизавета целые дни проводила в доме. К тому же у нее начало опухать лицо. Разнообразные хвори донимали и ее людей. У главного камердинера Корнуоллиса «загноилась нога», что фактически не позволяло ему выполнять свои обязанности. Начали искать замену, но подходящего кандидата все не находилось. У одного состояние было еще хуже, чем у Корнуоллиса, другой — глухой (не говоря уж о том, что, как конфиденциально поведала Бедингфилду сама Елизавета, он «поражен недугом, который я не осмеливаюсь назвать вслух»), третий уже был на службе у какой-то важной особы при королевском дворе. Словом, что бы там у него ни было с ногами, Корнуоллиса пришлось оставить.
А вот в женском окружении происходили перемены, и это немало огорчало Елизавету. Мария распорядилась, чтобы ее сестре прислуживали в Вудстоке «так, как это подобает ее высокому положению и достоинству». Решив, что одна из ее окружения, Елизавета Сэндс, это «личность дурная и недостойная находиться рядом с Ее Высочеством», королева категорически потребовала ее удаления. Возражать было бессмысленно, и принцессе пришлось расстаться со своей любимицей. Они попрощались — «обе с грустью», — и молодая жизнерадостная женщина была передана попечению Томаса Перри, который, в свой черед, пообещал, что его родственники не оставят ее своими заботами.
Бедингфилду Елизавета Сэндс явно не нравилась, и даже после отъезда последней он продолжал остерегаться ее. В письме Тайному совету он отзывался о ней как о «женщине, с которой глаз нельзя сводить». Такую деятельную и ветреную особу, как Елизавета Тюдор, следует окружить добронравными, тихими фрейлинами либо теми, кому безусловно доверяет сама королева. После удаления Елизаветы Сэндс принцесса попросила взамен прислать ей двух дам. Мария отказала. Тогда, может, хотя бы одну из них? Тоже нет. С ней будет Елизавета Марбери, это выбор самой королевы, который «ей (Елизавете) был явно неприятен».
Одинокая, разбитая душевно и к тому же страдающая от опухолей, покрывших буквально все лицо и тело, Елизавета, как фурия, накинулась на Бедингфилда.
«Такой я не видел ее со времен Тауэра», — отмечал комендант.
«Сколько раз я просила передать мои пожелания милордам (членам Совета), — резко выговаривала ему Елизавета, — но так ни слова в ответ и не получила. По-моему, вы относитесь к моим просьбам не лучше, чем милорд камергер», то есть Джон Гейдж, чья привычка все пропускать мимо ушей хорошо запомнилась Елизавете еще с Тауэра.
Бедингфилд с неизменным почтением отвечал, что всякий раз обращается к Совету, а не к отдельным его членам, и напомнил принцессе, что теперь все в Лондоне заняты предстоящим прибытием принца Филиппа, так что о себе приходится напоминать не раз и не два.
«Ну что ж, — отвечала Елизавета, — в таком случае вы этим и займитесь. Напишите милордам от моего имени, что я испрашиваю дозволения обратиться к Ее Величеству непосредственно. Да не тяните, — властно добавила принцесса, — напишите немедленно».
«Слушаю, Ваше Высочество, — угрюмо ответствовал Бедингфилд, — напишу сейчас же, а уж там как их сиятельства пожелают — ответить мне или нет».
Бедингфилд сдержал свое слово, и несколько дней спустя ему сообщили, что ее величество готова пойти навстречу пожеланию сестры.
Но на сей раз обычное умение Елизаветы расположить к себе собеседника полностью изменило ей. Вместо того чтобы воззвать к милосердию Марии, попытаться уверить, что подозрения ее безосновательны, обезоружить мягким и покорным обращением, Елизавета прибегла к сухим доводам разума. Как и в том давнем, «речном письме», отправленном накануне ее заключения в Тауэр, она попыталась отвергнуть все, что содержалось в признаниях заговорщиков.
Неужели Елизавета не понимала, что и реакция будет той же? Ничуть не поколебленная доводами сестры, Мария разгневалась. Упрямые попытки ее высочества обелить себя оскорбляют
