же эта работа грозила сделать его нищим. Страже не платили почти три месяца, а вудстокские крестьяне, в чьих домах они остановились, не могли кормить лишние рты; так что Бедингфилд платил за еду из собственного кармана, и в какой-то момент ему даже пришлось обратиться к лондонским ростовщикам. Погода становилась все хуже, хозяйство хирело на глазах. Мысль о том, что придется провести здесь всю зиму, приводила Бедингфилда в ужас, десятикратно «усиливая его хворости».
К отчаянному письму коменданта Елизавета приложила записку. Не согласится ли Мария перевести ее во дворец где-нибудь поближе к Лондону либо в один из ее собственных домов, где она будет жить под стражей? Она умоляет об этом даже не ради себя, а ради «этих несчастных, которым каждый день, в холод, приходится доставлять сюда еду». Достаточно одной метели — и в Вудсток вообще невозможно будет проехать.
Это были не просто слова. Действительно, что будет, если в один прекрасный день подвоз продовольствия прекратится? Но у Марии, пребывавшей в сотнях миль оттуда, на юго-западе, где погода помягче, были иные заботы. После двадцати лет отлучения Англия вновь объединилась с римско-католической церковью. Сама же Мария на четвертом месяце безмятежного брака почувствовала, что беременна.
Глава 13
Когда молода и прекрасна была я,
Мечтой кавалеров галантных слыла я.
Но всем им упрямо твердила одно:
Подите к другим — мне любить не дано,
Мне хладное сердце навек суждено.
Когда в конце апреля 1555 года Елизавета «совершенно незаметно» появилась в Хэмптон-Корте, там царила праздничная суета. Во дворец прибывали все новые знатные дамы и господа, приглашенные присутствовать при родах, и с каждым — целый штат личной обслуги, комнатные собачки, сундуки с одеждой и драгоценностями. Гул женских голосов заглушали отрывистые команды — дворцовые слуги метались туда-сюда, перенося постельное белье, свечи и вообще все, что может понадобиться гостям, не говоря уж о детской; обыскали складские помещения и подвалы в поисках «более или менее пригодных» комодов, столиков и подсвечников для нужд прибывающих дам.
Сроки королевы уже подходили. Официально двор она покинула несколько недель назад и теперь, за вычетом ежедневных коротких прогулок, почти все время проводила в кровати, молясь о рождении здорового сына. По мнению акушерок — а оно вдруг стало на вес золота, — ребенок непременно должен был родиться до 9 мая.
Понятно, почему именно в это время во дворце оказалась Елизавета. Ее положение наследницы трона, а также всегдашняя уязвимость как объекта всяческих слухов, заговоров и контрзаговоров, делали сейчас присутствие здесь сестры королевы в высшей степени желательным. Тем не менее во всей этой суете, предшествующей надвигающемуся событию, появление Елизаветы на самом деле осталось почти незамеченным, и в сопровождении совсем небольшой свиты — три-четыре фрейлины и столько же слуг мужского пола — она проследовала в отведенные ей апартаменты: некогда их занимал герцог Альба, наставник короля Филиппа, пребывавший тогда в Лондоне. Теперь Елизавете, как и всем остальным во дворце, предстояло ожидать появления новорожденного принца.
Ни с кем она не общалась, даже со своим кузеном Реджинальдом Поулом, занимавшим соседние апартаменты. Впрочем, они и вообще-то знали друг друга только по имени, ибо сначала Поул учился за границей, а затем (все это происходило задолго до рождения Елизаветы) отправился в ссылку. И все же судьбы их оказались тесно переплетены, ибо, воспротивившись некогда женитьбе Генриха VIII на Анне Болейн, кардинал последовательно потерял братьев, престарелую мать и даже совсем юного племянника — все они были брошены в темницу либо взошли на плаху. Так что неудивительно, что сейчас Поул всячески избегал встреч с Елизаветой; ей же, со своей стороны, наверное, было бы любопытно посмотреть на знаменитого кузена, с которым королева Мария связывала надежды на возвращение Англии в лоно католической церкви. Ибо он и впрямь был знаменитостью, тонко очерченное, благородное лицо его было хорошо известно в просвещенных кругах. А многие вообще считали его святым; при выборах папы Поул недобрал всего нескольких голосов.
Вслед за Поулом Елизавету избегали и многие другие — члены Совета, королевские чиновники, придворные, постоянно толпившиеся во дворце и подхватывавшие на лету обрывки слухов о состоянии королевы. К этому времени, хотя скрытое сопротивление сохранялось и вооруженные стычки были не редкостью — все уже почти привыкли к испанскому присутствию и к испанцу — принцу-консорту. Тем не менее иностранного влияния продолжали опасаться, и даже, выказывая принцу знаки всяческого почтения, за спиной строили против него козни; наиболее решительные из заговорщиков время от времени возвращались к тайной надежде женить кого-нибудь из своих сыновей на Елизавете, ибо не исключено все же, что именно она может взойти в будущем на английский трон. Беременность Марии развеяла эти мечты, и хотя козни продолжались, придворные вслед за Поулом, а также видя, что на Елизавету во дворце практически никто не обращает внимания, общения с ней вовсе не жаждали.
Такую осторожность можно объяснить. К весне 1555 года в Англии усилилась религиозная напряженность, семейные и политические связи с протестантами (или скрытыми протестантами вроде Елизаветы — так, во всяком случае, считала Мария) привлекали к себе пристальное внимание, причем с разных сторон. Ибо если одни приветствовали жесткое подавление и искоренение протестантской ереси, точно так же как с нетерпением ожидали они появления на свет наследника престола — католика, как полного воплощения царствования Марии и победы ее веры, то у других суровые преследования на почве религии вызывали смутный ропот.
Начались они в феврале. Мужчин и женщин, подвергавших сомнению догматы римско-католической церкви и отрицавших авторитет папы, бросали в тюрьмы, заковывали в колодки, живьем сжигали на виду у напуганной и сочувствующей жертвам толпы. Большинство из несчастных были молоды, слишком молоды, чтобы вполне осознавать смысл учения, за приверженность которому их убивают, однако же, по словам единоверцев, многие умирали с ощущением высокого достоинства, что придавало им истинное величие. Ничто — ни медленная агония на костре, ни демонстрация обгоревших членов и угольно-почерневших лиц, ни даже жуткие пытки не могли лишить этих мучеников ореола святости. И чем ярче пылали костры, тем упорнее становился английский протестантизм.
И ни для кого не было секретом, что надежды свои протестанты связывали с Елизаветой. В брошюрах и листовках ее славили как настоящую королеву, проклиная в то же время Марию за преследования истинной веры. В стихотворной ли форме, в памфлетах ли, в очерках на политические темы на все лады склонялись имена узурпаторов — королевы Марии и ее мужа; и, напротив, высказывалась надежда на скорое возвращение
