Но удаляющаяся спина Настасьи, прямая, как гитарная струна, и скрючившийся силуэт несчастной Оли, которая семенила рядом и боялась отстать от своей спасительницы хоть на шаг… Все это было выше моих сил.
И я крикнула:
– Подождите!
* * *
Ольга ориентировалась в крошечном курортном городке, как волчица в родном лесу. И откуда только у нее силы взялись – мы с Настасьей едва за нею поспевали. Она уверенно вела нас мимо праздной роскоши отелей, похожих на гигантские выброшенные на берег корабли, мимо галдящих на всех возможных языках ресторанов, мимо приветливо распахнутых сувенирных лавчонок. Мы шли в самое сердце города, в малолюдные трущобы, которые не представляли никакого интереса для туристов. С каждым пройденным метром нам попадалось все меньше публичных заведений, все меньше уличных фонарей. Мне было не по себе, и я старалась держаться поближе к Настасье. Я знала, что она чувствует то же самое – она крепко держала меня за руку, и ладонь ее была влажной от пота.
Вскоре море осталось далеко позади.
– Далеко еще? – занервничала я.
– Почти пришли, – успокоила меня Оля, озираясь по сторонам, – я почти не бывала на улице, так что мне надо сориентироваться. Чертовы турецкие домишки похожи один на другой.
Она была права – по обеим сторонам темной улочки тесно толпились архитектурные близнецы, двухэтажные домики, словно срисованные один с другого.
– Нас не выпускали на улицу, – с нервным смешком объяснила Оля, – только позволяли гулять во внутреннем дворике. Но я все равно на всю жизнь запомнила это место.
Около сорока минут мы петляли по узким переулкам, пока Оля наконец не остановилась возле неаккуратного белого дома, с ветхих стен которого темными струпьями отваливалась штукатурка.
– Это здесь.
– Ты уверена? – на всякий случай спросила я, чтобы потянуть время. Дом выглядел зловеще, окна были темными и плотно занавешенными. Только на втором этаже в крошечном надчердачном оконце теплился розовый тусклый фонарь.
– Абсолютно, – кивнула она, – а теперь идите. Мы и так слишком долго добирались, возможно, уже поздно.
– Что значит «идите»? – встрепенулась Настасья. – А ты?
– Мне нельзя там появляться, – развела тощими синюшными руками Оля, – а то они сразу поймут, что вы со мной заодно. Это опасно. Я подожду вас здесь.
– И как ты это себе представляешь? – нахмурилась я, не сводя взгляда с приветливого розового огонька. – Вот мы постучимся, допустим, нам даже откроют. И что мы скажем?
– Не знаю, – в голосе Оли послышались плаксивые нотки, – придумайте что-нибудь… Я не знаю…
Я уничтожающе посмотрела на Настасью: «Это все ты, если бы не ты, мы бы пили виски на морском берегу!» Она ответила взглядом: «Знаю, знаю, но что теперь рассуждать…»
Оля переводила взгляд с меня на Настю; мне казалось, что еще секунда, и она грохнется перед нами, сдирая костлявые коленки о выложенную старым камнем мостовую. Она будет рыдать и молить, как прицерковная нищенка, хвататься бледными пальчиками за подол роскошного Настиного платья; в ее глазах такая боль, что она пойдет на все, но мы… Мы будем вынуждены ей отказать, потому что с самого начала от этой странной идеи попахивало авантюризмом в самом худшем значении этого слова.
И в тот момент, когда я собиралась как можно более ласково сообщить нервно подрагивающей Ольге о своем решении, дверь дома вдруг распахнулась, и на пороге появился мужчина лет сорока пяти, настолько мрачной наружности, что любое голливудское содружество актеров бесплатно взяло бы его в свой банк данных, потому что такой типаж было бы легко пристроить в любой фильм ужасов. У него было темное, дочерна загоревшее лицо, изрезанное глубокими «неприветливыми» морщинами. Вдобавок по его правой щеке змеился уродливый фиолетовый шрам – от виска, на котором топорщились не знающие парикмахера волосы, до уголка мясистых губ.
Оля продемонстрировала чудеса физической подготовки. Я даже не успела понять, как ей удалось исчезнуть, куда она шмыгнула. Словно в воздухе растворилась – только что стояла передо мной и смотрела своими инопланетно-печальными глазищами, и уже нет ее, и только кисловатый запах дешевых духов и пота напоминает о ее существовании.
– Чего надо? – по-английски спросил турок.
Настасья зачем-то спряталась за мою спину.
– Понимаете, – вкрадчиво начала я и замолчала, поскольку совершенно не знала, что говорить дальше. Может быть, соврать, что мы заблудившиеся туристки? Но тогда придется бросить здесь Ольгу, и всю оставшуюся жизнь меня будет мучить совесть.
– Я вас видел, – все так же без улыбки сказал хозяин дома, – вы здесь уже пятнадцать минут околачиваетесь.
– Мы пришли к вам, – выступила из темноты Настасья.
Я удивленно на нее уставилась. Что она несет? Неужели не понимает, что в данном случае необходимо взвешивать каждое слово, потому что неумеренная инфантильная болтливость может привести к самому печальному исходу?
– Ко мне? – Турок пошире раскрыл дверь. Его лишенный эмоций цепкий взгляд сначала прошелся по телу моей подруги, а потом и по моему. От этого бестактного сканирования мне стало еще больше не по себе. И даже свербящие мысли о Валерии отошли на второй план. Вот что, оказывается, мне было нужно – не умопомрачительный секс, а опасная адреналиновая встряска. Только вот, боюсь, все зашло слишком далеко…
– О вашей… фирме рассказал нам знакомый, – продолжила Настя, – он… наш университетский друг, турок.
– Ну!
– Он рассказал, что у вас отличная… фирма и посоветовал к вам заглянуть, если мы будем в вашем городе, – распиналась Настасья.
– Имя! – потребовал турок.
– Настасья Брагина, – отрапортовала она.
– Не ваше, – поморщился он, – вашего знакомого.
– Мустафа, – брякнула я, решаясь на ва-банк, – он ваш постоянный клиент.
На последних словах мой голос дрогнул. Мне довелось просмотреть немало телевизионных страшилок о современном сексуальном рабстве. Я понимала, что от людей, на которых держится страшный бизнес, никакого сострадания ждать не приходится. Мысленно я прощалась со своей беззаботностью, своей непутевой, но такой занимательной жизнью, с дурехой Настасьей, которая пропадет в этом гиблом месте первой, поскольку совершенно не умеет приспосабливаться к обстоятельствам. Со своими московскими друзьями, со своими провинциальными родственниками. С мечтами, которым не суждено осуществиться, с туфельками, которые я никогда не приобрету, с мужчинами, которые никогда не скажут о любви, прижимаясь к моему вспотевшему от многочасовых эротических упражнений телу.
– А, Мустафа, – турок вдруг одобрительно заулыбался, – тогда проходите. Я позову хозяина.
