class="p1">«С началом войны против СССР немцы открыто стали использовать кадры оуновцев[359]. Из их числа создавались диверсионные и шпионские группы для заброски в тыл Красной армии, комплектовались парашютные десанты и особые отряды. На временно занятой территории УССР из украинских националистов формировались местные „самоуправления“ и отряды „милиции“, привлекаемые для карательных действий в отношении населения, заподозренного в симпатиях к Советскому Союзу. <…>
В настоящее время деятельность оуновского подполья на Украине целиком подчинена задаче вооружённой борьбы против советской власти…»[360]
«Задача» эта решалась очень серьёзно. По информации УКР «Смерш» 4-го Украинского фронта, «руководством центра ОУН в одном из приказов были даны следующие установки: „НКВД истреблять беспощадно, на каждом шагу. Красную армию надо разлагать, перетянуть на нашу сторону тех, кто хочет бороться за самостийную Украину… Пропаганду вести против руководителей партии и Советского правительства, колхозов, коммун, в общем, против всего, что вредит нашему развитию“»[361].
Не будем рассказывать о зверствах националистов по отношению к мирному населению, о насаждаемом ими терроре по отношению к сотрудникам НКВД и военнослужащим, партийным и советским работникам, учителям и медикам. Не то чтобы об этом говорить не нужно, но нас в данном случае интересует, так сказать, «обратная сторона» — то, каким образом вели борьбу с этими «нелюдями» органы госбезопасности.
«В своей записке, направленной в ГКО (4 марта 1944 г.), <В. С. Абакумов > отметил, что аппараты Смерш четырех Украинских фронтов с 1 ноября 1943 г. по 1 марта 1944 г. ликвидировали на освобождённой территории УССР 55 подпольных ячеек и групп ОУН и три крупных бандотряда УПА. В проведённых операциях были арестованы 405 участников ОУН, при боестолкновениях убиты 356 бандитов, захвачено 12 радиостанций, 16 минометов, 16 станковых и ручных пулеметов и 90 автоматов. На выявленных подпольных складах изъято 700 тонн продуктов питания, две типографии и т. д.»[362].
Эта информация свидетельствует о масштабах развернувшейся «повстанческой борьбы» на Западной Украине.
Так вот, в августе 1944-го Военный совет 1-го Украинского фронта принял решение провести операцию по ликвидации националистических банд и наведению порядка в тылу. В помощь частям НКВД по охране тыла действующей армии были направлены и другие части — в том числе 29-й гвардейский кавалерийский полк.
Возвращаемся к дневниковым записям Олега Генриховича:
«22 августа. Проводим прочёску населённых пунктов и лесных массивов в районе Мосты Вельке.
25 августа. Действую со 2-м эскадроном. Встретили вооружённое сопротивление. Имею одного раненого.
27 августа. В ночь с 27 на 28 августа наша машина с казаками и двумя крупнокалиберными пулемётами попала в засаду. Двое погибли, семеро получили ранения. Потеряли оба пулемёта и 2,5 тысячи патронов.
28 августа. Следы ведут в дер. Сеньковице. Она была уничтожена. В каждом доме при пожаре рвутся боеприпасы.
29 августа. С 8.00 до 9.00 артналёт на лес севернее Забоже. Завязали бой. Два куреня[363], „Эмма“ и „Железняк“, и две <наши> сотни. Наши потери 11 убитых и 23 раненых»[364].
Это уже был глубокий тыл — порядка трёхсот километров до линии фронта…
30 августа был получен приказ об окончании операции — корпус перебрасывался на новый участок фронта, в Румынию.
Что можно сказать о непосредственных служебных обязанностях уполномоченного контрразведки «Смерш» кавалерийского казачьего полка? Немногое. Вот как писал о том сам Ивановский:
«Свою работу я вполне освоил. Были у меня в полку люди, которым я верил, и которые мне помогали, докладывали, если что-то замечали подозрительное, неладное. Было в полку человек десять моей агентуры. Я сам предлагал сотрудничество. Вербовок на основе какого-то „компромата“ у меня не было. Помогали добровольно и бескорыстно. Какого-либо денежного фонда для агентурной работы я не имел.
В нашем гвардейском полку боевой дух был на высоте. Случаев дезертирства, перехода на сторону врага за время моей службы с 1943 года не было. Один раз только пришлось вести „воспитательную беседу“ с одним казаком, допустившим „членовредительство“, в это понимание входило и заражение „нехорошими“ болезнями.
Вообще же аморальным поведением (в частности, пьянками) занимался замполит полка, и это была его работа. Вела следствие и оформляла дела в трибунал прокуратура. Помню в дивизии единственный случай расстрела по приговору военного трибунала.
Пленными же занимался разведотдел»[365].
Понятно, что всё это так и было. Особые условия службы, особый подбор людей — новобранцам же не скомандуешь: «На первый-второй — рассчитайсь! Первые — в пехоту, вторые — по коням!», нет и утомительного многомесячного сидения в окопах, постоянного соприкосновения с противником. Так что за всю его контрразведывательную службу шпиона Ивановскому поймать не удалось… Хотя бывали такие случаи, которые можно было бы «раздуть», изображая «бурную деятельность»…
Например, 22 марта 1944 года командир полка майор Василий Фёдорович Симбуховский[366] получил пулю от собственного ординарца. Всё вышло совершенно нелепо и обыденно: казак чистил командирский «парабеллум» — и вдруг произошёл выстрел. Пуля попала в левую сторону груди майора и, по счастью, не задев сердца, вышла через лопатку: «парабеллум» — оружие мощное.
Пока медик перевязывал раненого, Ивановский мгновенно оценил происшедшее. Он знал, что ординарец — как и многие другие казаки в полку — был буквально влюблён в своего отважного, заботливого, требовательного и справедливого командира. Знал и то, что у майора была лихая привычка носить пистолет за пазухой, да ещё и с патроном в патроннике — на всякий случай.
Понимал «смершевец» и то, что за годы, что пришлось воевать, офицеры и солдаты уж слишком привыкли к оружию. Ведь если взял в руки пистолет — обязательно проверь, заряжен он или нет — извлеки обойму, пару-тройку раз передёрни затвор… Так нет, у многих была дурацкая уверенность, что пистолет не заряжен — и проверять нечего. Это и приводило к трагедиям.
«— Лебедев не виноват… — сквозь зубы пробормотал командир. — Это случайность… Не давайте его в обиду…»
Так оно реально было, но ведь иной сверхподозрительный товарищ мог заявить театральное: «Не верю!», а другой вообще мог приписать злой умысел… Случалось такое — не станем идеализировать всех «смершевцев», и среди них разный народ встречался. И «загремел» бы боец под трибунал, после чего самым лёгким наказанием для него была бы штрафная рота.
Ивановский отстоял невиновность казака, и вернувшийся после ранения в полк майор это оценил. Он ведь сам пострадал «при Ежове[367]», потому к чекистам относился настороженно (хотя донос на него написал завистливый товарищ по службе), так что ранее у него с Олегом контактов, практически, не было. А тут даже подружились…
После Румынии была Венгрия, потом — Чехословакия, где 6-й гвардейский казачий корпус и закончил свою войну 14 мая. В тот же день старший лейтенант Ивановский получил задание отобрать из полка — из
