Почерк у записок одинаков – с одной буквой чуть больше остальных и немного смещенной в сторону точкой. Этот почерк совпадал с почерком одного из убитых.
Секретарь, доложивший великому визирю об убитых, не мог не обратить внимания на то, как побледнел Мехмед-паша. Оба убитых были венецианцами, с чего бы бледнеть паше? Неужели имел с ними какие-то дела?
Но когда через неделю пришло известие еще об одном венецианце, убитом в Кютахье, на груди которого нашли залитую кровью точно такую же записку, Мехмед-паша бросился к сестре султана.
Михримах-султан встретила нежданного гостя тревожно:
– Что случилось, Мехмед-паша?! Что-то с Повелителем?
– Нет, Михримах-султан, султан, хвала Аллаху, здоров. Мне нужно поговорить с вами о ваших делах.
– Если вы о гареме, то им будет управлять прекрасная Нурбану-султан. Я лишь занимаюсь делами Фонда своей матери.
– Фонд ни при чем, отпустите служанок, говорить будем наедине.
Михримах приподняла бровь, старательно изображая удивление. Слишком старательно, не стоило бы так. Это не укрылось от проницательного визиря.
– Михримах-султан, вам знакома эта фраза: «Знаешь за что»?
– Конечно, знакома.
Кажется, визирь такого не ожидал, на мгновение замер. А Михримах стоило усилий не выдать своего удовлетворения его замешательством.
– Как она звучит по-арабски?
Михримах произнесла, пожав плечами.
– Разве вы не знаете арабский? У вас нет переводчика?
Мехмед-паша уже взял себя в руки.
– Вы написали те записки?
– Какие записки, паша, говорите прямо, вы задаете слишком странные вопросы.
Его глаза сузились, как у хищника перед броском, но Михримах выдержала взгляд. Мехмед-паша не стал дольше разговаривать, он лишь склонил голову, прощаясь (все же перед ним принцесса), и шагнул к двери. Шагнул и замер, потому что его догнал тихий, спокойный голос Михримах:
– Паша, я наказала убийц своего мужа. Больше никого наказывать не стану, это не мое дело. Смерти не боюсь, но если что-то случится со мной, моей дочерью или внуками, очень многие узнают и о вине тех, о ком мы молчим.
И снова паша только кивнул. О чем здесь говорить?
Шел от принцессы и думал о том, что Михримах была бы куда лучшим султаном, чем тот, что сидит на троне, и та, что надеется управлять гаремом. Но этой удивительной женщине Аллах не позволил стать Повелителем, женщины не правят миром с трона, сидеть на нем дозволялось только Хуррем Султан.
Великий визирь вдруг представил, что будет в гареме, когда власть в нем возьмет Нурбану-султан. На мгновение остановился и вдруг круто повернул в сторону султанских покоев Топкапы.
Султан мучился похмельем. Топкапы не его дворец в Манисе или Кютахье, там множество понимающих состояние хозяина слуг, готовых вместо шербета подать вино, но так, чтобы никто не догадался. Здесь не догадываются, целый день приходится ждать, чтобы вечером выпить, а потом с утра мучиться снова.
Селиму было плохо и от похмелья, и от тяжелых мыслей о собственной ответственности, и от отсутствия рядом женщин гарема. Повелитель называется, некому позаботиться, пока Нурбану не переехала, а та не торопится, видно, чтобы понял, как без нее плохо.
Что за вредная женщина, всегда умела им командовать!
Но Селиму и впрямь было плохо, не самому же распоряжаться всеми этими поварами, служанками, напоминать, чтобы принесли шербет или вино, приготовили хамам! В Кютахье это делала Нурбану, в Топкапы Михримах. Но Нурбану пока не приехала, а сестра удалилась в свой дом и от дел тоже. А тут еще этот великий визирь…
Селим поморщился от одного вида Мехмеда-паши, решать какие бы то ни было вопросы не хотелось. Доверил же все великому визирю, к чему спрашивать? Сразу махнул рукой:
– Решай сам. Как решишь, так и будет!
Соколлу откровенно изумился:
– Повелитель, я по поводу гарема…
Закончить фразу не успел, султан буквально замахал руками:
– Вот это уж сам! Без меня, без меня!
Не хватало ему с головной болью из-за похмелья мучиться еще и мигренью из-за гарема.
Мехмед-паша склонил голову.
– Как прикажете, Повелитель.
– Скажи, чтобы… вина принесли.
– Как прикажете…
Михримах очень удивилась второму за утро визиту великого визиря:
– Нашли настоящих виновников или решили препроводить меня в тюрьму, чтобы не сказала лишнего?
Не обращая внимания на ее колкость, Мехмед-паша сообщил:
– Повелитель желает, чтобы вы управляли гаремом.
На мгновение повисла тишина, два взгляда снова схлестнулись.
– Повелитель или вы?
– И я.
Михримах усмехнулась:
– Хотите держать меня на глазах?
Великий визирь остался спокоен:
– Хочу, чтобы в гареме был порядок и не пришлось заниматься еще и этим.
И снова повисло молчание.
– А… Нурбану-султан?
– У вас получится лучше.
– Хорошо…
– Михримах-султан, но если вы когда-нибудь…
Она не дала договорить, чем избавила визиря от нескольких неприятных мгновений.
– Мы же договорились.
Они ни о чем не договаривались, но бывает все понятно без слов.
Уже через час султану сообщили, что его покои в гаремной части дворца будут готовы к вечеру, а хамам вот-вот.
– Кто это приказал?
Евнух удивленно покосился на Повелителя:
– Михримах-султан, она же распоряжается в гареме.
Хорошо, что в отсутствие Нурбану Михримах взяла заботы о нем на себя, как и положено сестре. Могла бы и раньше.
Расслабленному и умиротворенному после хамама и опохмелки Селиму Мехмед-паша сообщил словно между прочим:
– Я передал ваш приказ Михримах-султан, чтобы приняла управление гаремом на себя.
Приняла управление… это, конечно, слишком, но ведь Нурбану пока нет… Ладно, пусть пока так… пока… а там посмотрим…
Селим очень не любил утруждать себя решением трудных вопросов. Приедет Нурбану, и женщины сами разберутся…
Михримах-султан управляла гаремом все восемь лет, которые ее брат Селим был султаном, и только после его смерти, когда в 1574 году двенадцатым султаном Османской империи стал Мурад, Нурбану, наконец, получила вожделенную власть валиде.
Мехмед-паша Соколлу был великим визирем и при Мураде до самой своей смерти в 1579 году. Он на полгода пережил Михримах, и за все это время у них не было споров, и они ни разу не вспомнили тот самый разговор о мести. Михримах прекрасно понимала, что убедить Селима в виновности его любимой жены Нурбану (султан женился на наложнице в 1571 году) не получится, а наказанием для венецианки стала ее собственная невестка – наложница Мурада Сафийе.
А еще Нурбану из-за откровенно провенецианской политики ненавидели генуэзцы, которыми та и была отравлена через девять лет после того, как исполнила свою мечту стать валиде.
