Пока мужчина вспоминал своего призрачного собеседника, незнакомец, проникший в комнату, приблизился к ложу, чем–то шурша в темноте. Обитатель покоя подобрался, приготовился… и окаменел, уловив запах сдобы и корицы. Умопомрачительный запах, который сегодня жадно вдыхали посетители "Кабаньего Пятака". Нет, не может… теплая мягкая рука легла магу на грудь. Стряпуха прижалась к жениху, уткнувшись носом в плечо, и затихла. А он лежал, боясь даже дышать, боясь, что его неистово бьющееся под этой ладонью сердце разбудит спящую.
Женщина. Рядом с ним.
Давно забытые чувства взметнулись, будто пламя. Неужели она… нет, неправда. Ошибка. С ним такое просто не может… мужчина подавил стон, когда Василиса прижалась теснее, что–то бормоча. Кровь грохотала в ушах, но даже сквозь этот грохот маг разобрал:
— Жених называется, а сам на другую смотрит… — она обиженно сопела, но глаза были плотно закрыты.
Грехобор скрипнул зубами. Успокоиться. Надо успокоиться. Она просто бормочет во сне. Если он сейчас ее разбудит, то она развернется и уйдет. Навсегда. А ему не хотелось — больше всего на свете не хотелось! — ее терять. Уж лучше просто лежать так. Слушать ее дыхание, чувствовать ее запах. Он ощущал себя почти человеком, когда она находилась рядом.
Девушка продолжала сладко сопеть и время от времени терлась носом о его плечо, вынуждая мага замирать, кусать губы и давиться глухим беззвучным стоном. И, словно почувствовав неуловимую дрожь, волной прошедшую по телу, Василиса мягко погладила напряженную мужскую грудь.
Это было уже чересчур. Грехобор задохнулся от переполнявших его противоречивых чувств. Хотелось прижать к себе эту желанную смешливую и самоуверенную кудряшку, хотелось жадно касаться ее, и при этом страшно становилось при одной мысли, что этим может напугать, обидеть, потерять навсегда.
Но он слишком долго был один. Слишком долго жаждал ласки, обычной человеческой ласки, пусть даже замешанной на жалости… Поэтому он не мог сейчас отказаться от предложенного тепла, даже, если это станет ошибкой.
Маг осторожно приподнялся на локте, разглядывая свою избранницу. В слабом свете луны, льющемся из окна, она казалась какой–то призрачной и оттого еще более желанной. Грехобор коснулся разметавшихся по подушке кудрей. Осторожно убрал непослушные локоны от спокойного лица. Провел кончиками пальцев по нежным скулам, шее, мягкому плечу, скользнул по запястью, коснулся кольца, которое она надела зачем–то на безымянный палец, и замер, переведя взгляд на молочное тело.
На Василисе не было ничего, кроме нижней рубашки. Весьма, хм, короткой… Слишком короткой. Особенно в глазах мужчины, девять лет не лежавшего рядом с полуодетой женщиной. Маг напомнил себе, что нужно сдерживаться, ведь она, наверняка, попала в его покой по какой–то ошибке (надо сказать этой ошибкой, настоянной на вишне, недвусмысленно и сладко пахло от ее губ), что он, по сути, пользуется ее беспомощностью, но… Боги, какая она была красивая! И в свете луны казалась мраморной…
От теплых осторожных прикосновений по телу бежали мурашки. Василиса потянулась навстречу этим нерешительным, но таким ласковым рукам и блаженно застонала от удовольствия. Маг смотрел, как девушка улыбается и изо всех сил подавлял желание рвануть проклятую сорочку, которая мешала ему добраться до Василисы. Невыносимый чувственный голод подстегивал, требуя утоления. Рано. Он так хотел насладиться ей и так боялся, что все внезапно закончится.
Но вдруг темные ресницы дрогнули, открыв подернутые дымкой желания глаза.
— Грехобор… — девушка замерла.
Замер и маг, давая ей возможность отстраниться, давая ей главное — выбор.
— Ты когда–нибудь меня поцелуешь?!
Большего поощрения ему не требовалось. Мужчина наклонился к пахнущим вишней губам, мягко коснулся их, напоминая себе, что не нужно торопиться, что надо держать себя в руках, что…
Василиса развеяла его благоразумие в пыль, выгнувшись, притягивая к себе, вжимаясь всем телом. Жалкие остатки самообладания пошли прахом: жених лихорадочно потянул с невесты так мешавшую ему рубаху. Девушка принялась яростно ему помогать, шипя и путаясь в рукавах. Закончилось все тем, что проклятая сорочка собралась у нее где–то над головой и надежно спеленала сластолюбицу.
Грехобору стало смешно. Девушка билась, пытаясь выпростать руки и добраться до избранника. Он не дал ей такого шанса, удержал за локти, мешая стянуть надоевшие путы, убрал от лица ткань и снова накрыл рот поцелуем.
Василиса забилась, требуя вернуть ей утраченную свободу, но мужчина не подчинился. Невеста протестующее мычала, требуя прекратить сладкую пытку и принудить захватчика к капитуляции. Но вместо этого только сильнее запутывалась. А жениха вполне устраивала ее временная беспомощность. Его руки и губы жадно изучали желанное тело, извивающееся, бьющееся на скомканных простынях. И это тело пылало, дрожало, умоляло прекратить дразнящие ласки…
— Прекрати! Отпусти меня! Немедленно!
Он чуть было не подчинился по вбитой за девять лет привычке во всем повиноваться, но в голосе Лисы, помимо звенящей ярости, было и не менее звенящее желание.
— Нет.
— Нет?
Сколько чувств она вложила в это короткое слово! И негодование, и недоумение, и протест. И сразу снова забилась, пытаясь стянуть с себя перекрученную рубашку, но сильные руки уверенно вжали девушку в матрац.
— Пусти! Ты обязан слушаться! — пыхтела она, пытаясь освободиться. — Я твоя невеста, я требую…
— Не обязан, — сказал он и усмехнулся, наблюдая за тем, как она извивается.
От этой красноречивой ухмылки Василисе немедленно захотелось его пнуть и… и просто захотелось. Потому что сейчас он был… совсем не таким, каким она его знала. Не покорным, отрешенным и ущербным. А… самым обыкновенным. Тем, каким был до того, как его безнадежно изуродовало что–то, о чем девушка пока не имела представления. В его глазах были смех, желание, восхищение… На Лиску никто никогда так не смотрел, поэтому она ослабла, любуясь.
А маг, пользуясь тем, что избранница, наконец, перестала биться и брыкаться, без труда сдернул с ее плеч тесные путы и накрыл своим телом.
О–о–о-о… И Василиса уже забыла, что хотела вырваться, потому что… О–о–о-о… И ни разу не возникло ни единой мысли — покрасить или побелить? Вообще мыслей не возникло. Потому что этот мужчина, словно был частью ее самой.
И когда его губы скользили по ее груди, а руки по бедрам, девушка глухо стонала от восторга. Никто не касался ее с такой жадностью, с такой нежностью, так осторожно и так уверенно.
В какой–то миг его ласки перестали быть нежными, сильные пальцы впивались в ее тело, но дрожь удовольствия сотрясала девушку. Грехобор потерял себя, растворяясь в страсти, которую не ожидал когда–либо снова испытать. Он прижимал к себе избранницу, и сердце заходилось от восторга. Она есть. Есть! И они вместе…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
