В какой–то миг его ласки перестали быть нежными, сильные пальцы впивались в ее тело, но дрожь удовольствия сотрясала девушку. Грехобор потерял себя, растворяясь в страсти, которую не ожидал когда–либо снова испытать. Он прижимал к себе избранницу, и сердце заходилось от восторга. Она есть. Есть! И они вместе…
Когда маг открыл глаза, на улице уже занимался рассвет. Девушка спала рядом, прижавшись к нему всем телом. Мужчина ласково провел по округлому плечу и… оцепенел, глядя на свою изувеченную ладонь. На безымянном пальце правой руки тускло переливалось широкое кольцо.
Он теперь муж.
Тихо одевшись, новоявленный супруг беззвучно вышел из комнаты. Некоторое время он стоял возле закрытой двери, осмысливая произошедшее. Осмысливать не получалось, потому что перед глазами недвусмысленно мелькали воспоминания о предыдущей ночи. Хотелось даже махнуть на все рукой и вернуться обратно — в теплую постель к неслышно дышащей женщине. Но… по чести сказать, он побоялся. Что если ее поступок был продиктован жалостью? Или — того хуже — крепкой вишневой наливкой? Что если, проснувшись, она не пожелает больше ни видеть, ни слышать мужчину, с которым легкомысленно провела ночь?
Он не хотел, чтобы она неловко оправдывалась или чувствовала себя глупо. Не хотел, чтобы всю жизнь стыдилась его, словно какой–то позорной тайны. Пусть решает сама. Потому что, пока никто ничего не знает, у нее еще есть возможность сделать вид, будто ничего не произошло. Он это поймет и не осудит. А она сможет устроить свою жизнь, не нося до смерти клейма любовницы мага.
Поэтому Грехобор спустился вниз, устроился за столом в самом дальнем углу, который давно облюбовал, и уставился на свои сцепленные руки. Хоть и не хотелось тешить душу напрасными мечтами, но маг вновь и вновь проговаривал про себя такое дикое, такое чужое слово — муж.
— Йен, прости меня.
Звучание давно забытого имени резануло слух, и маг вздрогнул, поднимая глаза на Милиану.
Она села за его стол, устраиваясь напротив:
— Йен, я… я ужасно соскучилась.
Васькино туманное утро
Никогда. Больше. Не буду.
Василиса лежала с закрытыми глазами. И повторяла про себя эти четыре слова, будто буддистскую мантру. А потом еще и разразилась положенным в данном случае протяжным: "Ом–м–м-м…"
Только это уже была не мантра, а стон страдания.
Иногда она приподнимала тяжелые веки и, казалось, будто они скользят со скрипом. Да что ж за день сегодня! Издеваются что ли в небесной канцелярии? Это же надо было такое солнце включить…
Ой, голова… Ой, все остальное…
Ну, зачем, зачем пила эту гадость? Ведь знает же, что будет. Дело в том, что у Васьки, мать которой страдала пристрастием к спиртному, так вот у Васьки была суровая непереносимость алкоголя. Бокал пива или стопка водки на утро превращали девушку в медузу — желеобразное дрожащее существо, полупрозрачного типа и тошнотворной внешности.
А воспоминание о том, как она запуталась в собственной нижней рубашке, заставило незадачливую соблазнительницу и вовсе впасть от стыда в кратковременную кому.
М-да, эротический пассаж явно удался. Поддала наливочки, ошиблась комнатой, разделась, уснула поверх ничего не подозревающего мужика, потом полезла к нему в объятия, дыша "духами и туманами", а в самый решительный момент и вовсе запуталась в смехотворных остатках одежды. Как только он вообще на нее посмотрел? О, ужас… Наверное, просто сжалился над пухлой пьяненькой дурехой.
Сжалился. И тут же в памяти всплыли подробности минувшей ночи. А так же взгляд, полный голода и восхищения. Подсознание, измученное алкоголем, услужливо напомнило, как маг на Ваську смотрел, и что последовало за этим осмотром. О–о–о… Даже похмелье отступило. Потому что ну очень хотелось снова почувствовать все заново.
Ну, ничего. Сейчас поправим здоровье, припудрим носик, подождем, пока с лица сойдет отпечаток подушки, вернем романтическую свежесть, и…
Держись, чудище окаянное! Живым не уйдешь.
Василиса скатилась с кровати, кое–как привела себя в порядок, и осторожно прокралась на лестницу.
Ой, только бы никого не встретить!
Как хорошо, что маг ушел. Если бы она с такой физией проснулась рядом с ним, есть подозрение, что вместо восхищенного взора получила бы вопль ужаса, после чего была бы незамедлительно придушена подушкой.
Тихой мышкой крадучись по скрипучей лестнице, Васька радовалась про себя тому, что посетителей в таверне еще не было, вот только…
— Мили, прекрати убиваться. Я живой, здоровый, хватит лить слезы.
Грехобор. Повитуха.
Ох, как Лиске хотелось подойти, схватить вертихвостку за косы… Но представив себя — помятую, опухшую, с торчащими во все стороны космами на фоне этой аккуратненькой, чистенькой, нежненькой дивы… Бр–р–р. Они рядом будут смотреться как стюардесса элитного авиарейса и кондуктор старого ЛиАЗа на маршруте Пупыкинск—Заволокино. Это не говоря о том, что нынче утром Лискиным видом можно доводить людей до инсульта.
Поэтому тихонечко. Мимо. Мышкой. Сейчас поправим здоровье, пригладим волосенки, затянем потуже шнуровку корсажа, чтобы отыскать талию, возьмем сковородку побольше. И вот тогда… Сначала, конечно, Грехобору настучать, чтобы не беседовал с сомнительными красотками, а потом… бой будет страшным. Пока же пусть щебечет, птЫчка, недолго ей осталось.
Зария, отмерявшая муку на хлеб, застыла, созерцая прошмыгнувшую в кухню стряпуху.
— Ты захворала? — спросила чернушка шепотом.
Васька мысленно застонала, понимая, что не зря предусмотрительно кралась вдоль стен.
— Чем помочь?
— Бульончику бы… — жалобно всхлипнула никудышная пропойца и смиренно сжалась на лавке между квашней и ведром. — А еще веревку и мыло. Помоюсь — и в горы…
Зария не знала этой старой, как мир, шутки, поэтому не поняла, ни причем тут горы, ни зачем перед этим мыться… Она притащила из погреба горшок со вчерашними щами и быстро разогрела несчастной столь необходимое "лекарство".
Через полчаса, сытая, порозовевшая и подобревшая Василиса возвратилась к жизни. Хорошо–то как! И отпечаток подушки рассосался, и глаза проморгались.
— Спасибо, Зария. — с чувством сказала кухарка, но в этот миг в голове у нее что–то щелкнуло, и девушка спросила: — А что такое Заренка?
— Звездочка, — помощница улыбнулась, стряхивая с рук муку. — Кто тебя так ласково?
— Грехобор, — Василиска вздохнула.
Искать сковородку расхотелось. Мало того, сытый организм впал в непередаваемо лирическое состояние.
— Зария–я–я, — тихо позвала Лиска. — А я теперь жена.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
