– Почему?
Он тяжело вздохнул, посмотрел на Вельву. Она осторожно поставила бокал на стол.
– Спасибо, ваша светлость. Очень необычное и вкусное вино. А насчет того мира… В него может попасть только такой же темный человек, как и те… или еще темнее. Вы понимаете? Вы должны быть таким же чудовищем! Однако я не чувствую в вас темного зверя.
Я хмыкнул:
– Ну, насчет темного… Все бываем… не идеальными.
Граф завозился в кресле, я все-таки создал ему еще вина, уже покрепче, и он хоть и отказывался, но ухватился за фужер, как утопающий за проплывающую мимо мачту.
Вельва сказала с жалостью:
– Вы так и не поняли, ваша светлость? Простите за такие слова, но я забываю про церемонии, когда волнуюсь. Вы – чудовище, если говорить честно и прямо как у вас, мужчин, вроде бы принято. Вы попали туда как чудовище, и только как чудовище. Другого пути в тот Темный Мир нет. Да вы и сами видели, там оказались один, а ваш друг граф остался здесь.
Граф сказал с достоинством:
– Я был бы рад обнажить клинок рядом с его светлостью.
– Но вы здесь, – сказала Вельва. – И туда никогда не попадете.
Он зябко передернул плечами.
– И слава Богу! Но хотелось бы, чтобы и сэр Ричард туда не попадал больше.
Она задумчиво посмотрела на него, на меня.
– Если вы попали в Темный Мир, – проговорила она медленно, – вы не только доказали, что темный, но и должны были там все принять, как свое родное. Однако же…
– Может быть, – спросил я задумчиво, – я просто неуживчивый?
Она переспросила:
– А вы уживчивый?
– Да как сказать…
– Так и скажите!
– С одним уживаюсь, – ответил я. – С другими притерпливаюсь. Но там оказались все такие гады, что ни ужиться, ни столерантниться…. Граф, проследите лично, чтобы эту голову выделали, как следует, и над камином… Нет, там попортится. Лучше у входа в главный зал! Чтоб все видели.
Он не слушал, отпил вина и рассматривал меня поверх края с великим изумлением.
– Сэр Ричард, – проговорил он свистящим шепотом, – что-то в вас не совсем так.
– Ну-ну, дальше?
– Вельва говорит, – сказал он, – вы чудовище, но и… не чудовище. Я тоже вижу, что вы даже очень не чудовище. Хотя, конечно, если хорошо присмотреться… но зачем? Ни к кому не стоит присматриваться слишком уж, вы понимаете? Иначе друзей не останется.
Я буркнул:
– Спасибо на добром слове.
– Пожалуйста, – ответил он с готовностью, – да это я так, не подумавши! Я хотел сказать, что чудовище вряд ли угостило бы меня таким прекраснейшим вином! Скорее, само бы мною угостилось. Может быть, даже Вельвой, хотя она и костлявее…Но все-таки… как?
Я хмыкнул.
– Хотите назвать меня святым человеком и не решаетесь из природной скромности? Не скромничайте, сэр Генрих, такую правду можете говорить прямо в мои честные бесстыжие глаза. И сколько угодно. Во мне темная сторона и светлая, как у всех нас. Господь вдохнул часть своей души в Адама, но Ева зачала от змея, вот у нас теперь эта двойственность света и тьмы. Человек хуже зверя, когда он зверь, но может быть и чище ангела… ну, это во мне говорит дьявольское самомнение. Но что хуже зверя, это точно.
Он все еще не мог оторвать от меня взгляда изумленных глаз.
– Но почему никто… кроме вас… не смог даже увидеть тот мир? Вельва, ты что думаешь?
Она поклонилась, не поднимаясь из кресла.
– Спасибо, что интересуетесь и моим мнением, благородный граф.
– Говори, – сказал я нетерпеливо, – не жди разрешения. Это вроде военного совета в самом узком кругу. Мы тут без церемоний, сама ж сказала. Насчет аристократов в нашем кругу забудь. Они выводят свои привилегии от первого в роду, единственного, который не был аристократом. Не смешно, если подумать?..
Она улыбнулась, в моей интерпретации в самом деле нелепо, сказала мягко:
– Другие не видят, потому… как мне кажется… что у них недостаточно тьмы в душах. Это и хорошо… Потому что, попади в тот мир, смогли бы там сражаться, не имея достаточно света?
Она осеклась, а граф произнес угрюмо:
– Ваша светлость, примите мои соболезнования.
Я изумился:
– С чем?
– Что вы такой… Что у вас такая жизнь.
Я отмахнулся:
– А, вот вы о чем! Знаете, даже в аду, если обживешься, то уже ничего. Тьмы во мне, вы правы, хватит солнце погасить, но и света, выходит, не меньше… Иногда кажется, мог бы устроить весну на Плутоне. Или растопить льды Нептуна. Но, конечно, свет в каждом из нас глыбоко унутри, а вот говно… простите, тьма наверху. Да мы ее и не особенно прячем. По молодости да дурости даже гордимся, что можем насрать в приличном месте.
Лицо его стало жалким от старания понять, что же такое изрекает умное сюзерен, а я спохватился, не в своем же срединном, это там срать всюду – норма, да еще и разбрасывать в стороны полными горстями, а здесь все стараются быть как можно чище и благороднее. Возрождение «античных ценностей» еще не наступило.
– Свет нужно раздувать, – сказал я наставительно, – культивировать, оберегать, делиться с другими, а говно из нас лезет само. Ладно, сэр Генрих, а как насчет обеда?
Он дернулся, слишком быстрый переход от экскрементов к накрытому столу, взглянул с укором.
Вельва торопливо поднялась, поклонилась.
– С вашего позволения, ваша светлость…
– Сиди, – велел я.
– Но…
– Мы на поле битвы, – сказал я сурово, – а там и король сидит у костра рядом с простыми ратниками. Граф, вы тоже не дергайтесь. Я надеюсь, разделите с нами трапезу?
Он прижал руку к сердцу и поклонился.
– Сочту за великую честь, ваша светлость.
Появились двое слуг, на лицах страстное желание моментально выполнить все желания такого хозяина, который по ночам ходит неизвестно где и возвращается в посеченных доспехах и с такими ужасными трофеями.
Граф сказал значительно:
– Обед для его светлости!
– Пока завтрак, – поправил я. – На троих. А до обеда надо что-нибудь еще.
– Съесть? – спросил граф.
– Придумать, – отрезал я.
Глава 5
Придумать не удалось ни до, ни после обеда. Измучившись непривычной работой, мыслить – не совсем рыцарское дело, я вышел во двор, челядь тут же испуганно разбежалась.
Высоко в небе пролетели три птицы, похожие на больших журавлей. Одна снизилась и, грациозно переваливаясь с крыла на крыло, прошла надо мной не слишком низко, я мог бы достать стрелой, однако замер, прислушиваясь к странно сладостному чувству, будто увидел райскую птицу, что вот-вот перенесет меня в сказочно прекрасный мир, где вообще не бывает тьмы и даже непогоды.
Птицы ушли в облака, я долго смотрел, даже когда их крохотные тела нырнули в оранжевое, словно жерло горящей печи, облако.
Марсель подошел осторожно, лицо встревоженно-виноватое.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
