Читаем без скачивания Петр Первый - Анри Труайя

Потрясенный Алексей не знал, что ответить. Должен ли он верить отцу и его обещаниям о прощении? Это спасение или ловушка? Глядя на него как на загнанную дичь, Румянцев и Толстой разыграли роли. Румянцев нахмурился и придал голосу угрожающий тон. Толстой сладким голосом проповедовал примирение, приукрашивая будущий праздник. «Я пока ничего не могу ответить, – лепетал Алексей. – Мне надо подумать». Они расстались, договорившись встретиться через два дня. Между тем Алексей решил посоветоваться со своей верной Евфросиньей. На второй встрече он держался уже гораздо тверже. «Для меня будет небезопасно вернуться к отцу, – сказал он. – Я изложу письменно причины моего отказа Его Величеству Императору, под покровительством которого нахожусь». Вдруг Толстой поменял тактику и разозлился. «У меня приказ не уезжать без тебя! – кричал он. – Если тебя повезут в другое место, я последую за тобой!» И он добавил, что царь готов встретить своего сына «живым или мертвым». Алексей разрыдался, но и на этот раз отказался уезжать с ними. Третья встреча царевича с полномочными представителями была отложена, поскольку он жаловался на головные боли. Это промедление пошло на пользу Толстому, который подготовил новый план атаки. Для начала за сто шестьдесят дукатов он подкупил Вейнгартена, секретаря вице-короля. Этот человек, который смог завоевать доверие Алексея, настраивал его, что император решил выдать его, чтобы избежать войны с Россией. Толстой, в свою очередь, во время четвертой встречи с царевичем объявил ему, что царь намерен, если потребуется, привлечь армию, чтобы вернуть обратно сына, и что, по всей вероятности, он лично приедет его искать в Сент-Эльм. «Кто сможет ему запретить видеть тебя? – сказал он. – Ты сам знаешь, что твой отец уже давно мечтает приехать в Италию. События поворачиваются так, что у него есть повод приехать очень скоро». Граф Даун встал на сторону посланников царя и заверил беглеца, что если тот хочет остаться в Сент-Эльме, то должен будет проститься со своей любовницей. Подкупленная Толстым, Евфросинья притворилась, что поверила этой лжи, и умоляла Алексея уступить. Осажденный со всех сторон, опасаясь приезда отца и потери возлюбленной, царевич был доведен до отчаяния. На следующий день он объявил Толстому и Румянцеву, что вернется в Россию с условием, что отец разрешит ему жениться на Евфросинье. Но он настоятельно просил, чтобы бракосочетание состоялось до приезда в Санкт-Петербург, поскольку Евфросинья беременна. «Трудно вообразить себе любовь и внимание, с каким он относился к этой девице», – отмечал Толстой, мало склонный к сантиментам. Свое настоящее чувство он описал в письме к вице-канцлеру Шафирову: «Мне кажется, ему предоставляют все, что он просит: прежде так он показывал всем, что он решился бежать из-за своей любовницы; затем тем, что он сделал это, разгневал императора Карла VI, который теперь не испытывает к нему никакого доверия. Мне хотелось бы, чтобы царь написал мне о своих намерениях по этому поводу вместе с прочими рекомендациями, чтобы я смог показать письмо царевичу, не отдавая его ему в руки. В случае, если царь выступит против этого, ему будет достаточно написать мне, что свадьба царевича состоится в Санкт-Петербурге. Царевич, полный надежд, не станет настаивать дальше. Что касается меня, я думаю, что, разрешив ему жениться на этой девке, вся страна узнает, какого сорта этот человек».

Подталкиваемый Евфросиньей, которая вела двойную игру, Алексей вновь поверил и написал 4 октября 1717 года царю: «Милостивый государь и батюшка, твое письмо мне передали Толстой и Румянцев; они мне также передали на словах ваши благосклонные намерения относительно меня и объявили мне, что вы соблаговолите простить мне мой безрассудный отъезд, если я вернусь к вам. Со слезами на глазах, припадая к ногам Вашего Величества, я молю в рыданиях прощения моему преступлению и признаю достойным всякое наказание. Веря вашему милостивому обещанию, я предаюсь вашей воле и с твоими посланниками покину Неаполь в ближайшие дни, чтобы вернуться к тебе в Санкт-Петербург. Самый покорный раб твой, недостойный имени сына – Алексей».

По возвращении из долгого путешествия с Екатериной по Европе Петр получил это письмо в Санкт-Петербурге. После французских безделушек он вновь оказался на грубой российской земле. Мгновенно на его плечи тяжелым грузом обрушились заботы. Царевич выставил его посмешищем перед глазами других государей. Это, как считал он, было еще более тяжелым ударом по его славе, нежели новое поражение перед турками и шведами. Он не смог бы простить сыну этого публичного унижения, но главное было – вернуть его домой. Хитростью, пустыми обещаниями, ложью, если понадобится. Монарху, который защищает свой престиж, позволено все. Впрочем, он вовсе не был против, что царевич слишком увлекся этой Евфросиньей. Отец женился на бывшей прачке, сын мечтает жениться на поломойке, в этом нет ничего противоестественного! 20 ноября 1717 года он посылает Алексею короткую записку: «Сын мой, я получил твое письмо от 4 октября. И отвечаю. Ты просишь моего прощения. Толстой и Румянцев тебе его обещали и вслух от моего имени и письменно. Еще раз тебе это же подтверждаю. Поверь же наконец. Что же до некоторых твоих желаний, о которых мне поведал Толстой, они будут исполнены. Он тебе расскажет». В тот же день он написал Толстому: «Ты мне написал, что мой сын хочет жениться на той девке, которая с ним вместе живет в тех землях. Я ему разрешу это, когда он сюда приедет. Это можно будет организовать в городе или в деревне, после его приезда».

Позднее в письме, адресованном обоим, Толстому и Румянцеву, царь уточнит свою позицию: «Тот факт, что мой сын, веря в искренность моего прощения, отправился в дорогу на встречу со мной, меня очень радует. Вы мне сказали, что он хочет жениться на девке, которая живет вместе с ним. Пусть он сделает это, если захочет, когда будет в России; даже в Риге или в Курляндии, у моей племянницы. Но венчаться за границей будет стыдно. Ежели он думает, что я буду этому противиться, пусть подумает немного: как, простив ему такую большую ошибку, стану ли я препятствовать ему в такой маленькой просьбе?»

И для большей убедительности, чтобы быть уверенным, что сын больше не будет отбиваться, что по дороге он не изменит еще раз своего решения, царь ему повторил письменно свои просьбы и обещания. Алексею так необходимо было успокоиться, что после того, как он долгое время никому не верил, он не хотел больше никого подозревать. Убежденный, что все будет хорошо, он смотрел в будущее с радостью, которая удивляла обоих сопровождавших его. Их кареты еле двигались от Неаполя до Рима, из Рима в Болонью, по таким тряским дорогам, что царевич начал опасаться за здоровье своей возлюбленной. Принимая во внимание, что она ждет ребенка, царевич решил оставить Евфросинью с ее братом в Болонье. Она присоединится к нему в Санкт-Петербурге. Едва они расстались, чтобы Алексею продолжить путь, как он стал очень беспокоиться о ней. На каждой остановке он писал ей нежные письма: «Душа моя, пусть в Венеции тебе приготовят хорошее лекарство по предписанию доктора, и после процедур снова возьми рецепт…», «Не грусти, душа моя. Отправляйся в дорогу с благословением Божьим. Позаботься о себе… Отдыхай, где ты только можешь… Не думай о расходах. Твое здоровье мне дороже всего на свете… Все идет хорошо, и чаю, от всего меня уволят, и что нам жить с тобою, если Бог изволит, в деревне, и ни до чего нам дела не будет». Он писал также и брату Евфросиньи: «Иван Федорович, здравствуй! Я умоляю тебя, Богом прошу заботиться о твоей сестре, а моей жене (хотя она не стала еще официальной супругой, но все к этому идет), сделай все, чтобы она не огорчалась, потому что ничто не должно служить препятствием для нее во время беременности, которая, с милостью Божьей, счастливо разрешится». Письмо заканчивалось постскриптумом, предназначенным одному из слуг возлюбленной царевича: «Петр Михайлов, весели Евфросинью как только можешь, чтобы она не была грустной, чтобы все шло хорошо…»

Увеличивающийся живот Евфросиньи настолько заботил Алексея, что он посылает из Гданьска в Берлин акушерку, которая должна сопровождать его любовницу во время путешествия. Евфросинья на такую заботу отвечает пресными банальными записками, надиктованными секретарем. Она рассказывает о своем здоровье, о покупках, которые сделала во время путешествия: тринадцать локтей золотого сукна, крестик, серьги, кольцо с рубином. Но особенно она все время испытывает голод. Может быть, ее состояние повинно в том, что у нее повысился аппетит? Она обременяет царевича сотней простейших поручений: «Пришли мне в Берлин икры паюсной, икры свежей, красной и черной, семги соленой и копченой, рыбы всех видов и еще гречневой крупы». Он все исполнял. Ему ничего было не жалко для своей прекрасной Евфросиньи.